Прощайте, ископаемые!: читать начало книги онлайн

По мере того как сахар становился все более доступным товаром, спрос на него возрастал, в особенности среди европейских элит. Кажущаяся неисчерпаемость спроса – во многом этот момент напоминает сегодняшнюю ситуацию с ископаемым топливом – делала сахар чрезвычайно привлекательным объектом для инвестиций, даже несмотря на то, что для создания сахарных плантаций требовался значительный капитал (спекулятивные риски банкротства также были велики). Таким образом, сахарные плантации представляли собой нечто большее, нежели простые сельскохозяйственные предприятия. С самого начала они обслуживали транслокальные рынки в целях масштабного (по меркам своего времени) накопления богатства. Именно на сахарных плантациях родилось индустриализированное сельское хозяйство, они же были инкубатором глобального капитализма. По утверждению Минца, «плантация была совершенно беспрецедентным социальным, экономическим и политическим институтом, а отнюдь не простым нововведением в организации сельского хозяйства» [Mintz 1964: XIV]. Историки описывали производство сахара как наиболее индустриализированную разновидность человеческой деятельности в мире раннего Нового времени [Sheridan 1969]. В погоне за, казалось бы, неисчерпаемым спросом на сладость промышленность искала новые территории и способы расширения производства сахара, повышения его эффективности и прибыльности.

Таким образом, европейская колонизация XV–XVI веков представляла собой сукрополитическое начинание. А для того чтобы иметь реальную оценку интенсивности сукрополитики раннего Нового времени, необходимо осознать, сколько энергии требовалось для превращения сахарного тростника в сахар. Этот процесс состоял из множества этапов. Сахарный тростник нужно было посадить, после чего пропалывать и удобрять, пока растения не достигнут зрелой формы примерно через пятнадцать месяцев. Затем тростник требовалось срезать вручную и быстро переработать в течение одного-двух дней. Время имело здесь ключевое значение, поскольку тростник быстро засахаривался, а следовательно, была необходимость в большом количестве рабочей силы – примерно сто человек на одну плантацию. Затем толстые, как бамбук, побеги тростника измельчались на мельницах для получения сока. На следующем этапе рабочие уваривали этот сок, чтобы очистить его от примесей, добиться его затвердевания и кристаллизации, в результате чего на различных этапах осветления получались меласса (патока), мускавадо и белый сахар. По сравнению с другими видами колониального сельского хозяйства – производством табака, кофе, индиго и даже хлопка – это была тяжелая и опасная работа, в особенности на этапах резки и измельчения тростника, когда работники часто теряли или калечили свои конечности. Также нередко случались пожары с человеческими жертвами и ожоги от кипящей жидкости.

На сахарных плантациях существовало множество источников энергии, включая труд животных и энергию воды при наличии доступа к ней. Однако решающее значение повсеместно имел массовый человеческий труд, и европейские хозяева плантаций при производстве сахара почти всегда делали ставку на рабов и крепостную прислугу, поскольку мало кто стал бы добровольно работать в настолько тяжелых условиях, связанных с риском для жизни. В Бразилии на протяжении примерно семи первых десятилетий производства сахара эта сфера зависела от порабощения коренных народов. Но по мере того как испанские, португальские, а затем и голландские, английские и французские хозяева плантаций расширяли свои предприятия в направлении от прибрежных территорий, они полностью переходили к использованию импортируемых из Африки рабов, которых рассматривали как оторванную от родных и собственной земли рабочую силу, неспособную избежать своей участи. В этом отношении рабы на плантациях были прообразом тех мобильных и быстро заменяемых индустриальных трудовых ресурсов, в которых нуждаются современные капиталисты. По утверждению одного иноземного очевидца, побывавшего на бразильской сахарной мельнице (engenho), «хозяева обращаются со своими рабами чрезвычайно строго, заставляя их трудиться без передыха, и чем хуже с ними обращаются, тем больше пользы они приносят» [Schwartz 2004: 176]. В одной из работ географа Кэтрин Юсофф приводится такая удачная формулировка: в ходе колонизации Нового Света европейцы насильственно организовали «владение людьми как объектами собственности, из которых извлекается энергия» [Yusof 2018: 50].

Среди не столь известных изобретений, возникших на сахарной плантации, вероятно, была и «бредовая работа»[4] – трудовой процесс, направленный лишь на то, чтобы работники были постоянно заняты, находились в измотанном состоянии и демонстрировали послушание. Как поясняет историк Ричард Данн,

Наряду с формированием современной рабочей силы, сахарные предприятия (engenhos) стимулировали использование машинных технологий для преобразования природных ресурсов в богатство. В начале 1600-х годов античные, а в лучшем случае средневековые технологии, заимствованные из сахарной промышленности Средиземноморья, в Новом Свете были дополнены таким новшеством, как вертикальная трехвалковая мельница, благодаря которой объем производства сахара на одного работника удалось увеличить без малого втрое [Daniels, Daniels 1988]. Португальское слово engenho, наряду с его испанским аналогом ingenio, означало одновременно машину и изобретательность. Как указывает историк Джон Краули, европейцы постоянно смещали акцент с того факта, что доминирующую роль в производстве сахара играло рабство. Вместо этого они предпочитали осмыслять сахарную индустрию как одно из величайших технологических достижений Европы: «Сахар очаровывал многих европейцев раннего Нового времени, поскольку его производили машины, а к машинам эти люди испытывали любовь» [Crowley 2016: 403]. Сахарная машинерия стала наглядной для всех демонстрацией европейского технологического мастерства и превосходства.

Таким образом, сукрополитика сыграла свою роль и в укреплении представления о том, что технологии выступают передним краем прогресса, и в снижении вклада труда человека и животных в производительность и прибыль. Когда в XVII веке голландцы и англичане занялись производством сахара в Бразилии и Карибском бассейне, они привозили с собой художников, которые создавали высокоточные изображения механической работы engenhos. Это были не просто произведения искусства, а технические иллюстрации и промышленные чертежи – при их помощи создавались транслируемые формы знаний, которые будущие предприниматели могли использовать для распространения плантационных комплексов на новых территориях (см., напр., [Martin 1785]).

Что и происходило: в XVII–XVIII веках любая европейская страна, располагавшая военно-морским флотом, стремилась занять собственное место на передовой сахарного фронта. С сахарным бумом было связано политическое соперничество на Европейском континенте, военные интервенции и политические интриги. Сахару принадлежало центральное место в имперских амбициях сначала голландцев, а затем британцев и французов. Технических и экономических инноваций становилось все больше. Первопроходцем такой капиталистической стратегии, как вертикальная интеграция, в середине XVII века стала Нидерландская Вест-Индская компания, которая контролировала все составляющие сахарной индустрии – от непосредственного производства до транспортировки и сбыта [Schwartz 2004: 166]. Однако решающее значение имело расширение британских колониальных предприятий в Карибском бассейне. Как отмечает Минц, «Англия больше всех воевала, завоевала больше всего колоний, завозила больше всего рабов… а также быстрее и дальше всех остальных продвинулась в создании плантационной системы» [Mintz 1985: 38].

Во второй половине XVII века роль ключевого производителя сахара у Бразилии перехватила британская колония Барбадос. Английские плантаторы присоединились к авангарду европейских научных, технологических и экономических инноваций XVII–XVIII веков [Sheridan 1974]. В 1768 году на одном из сахарных заводов на Ямайке был разработан и запущен экспериментальный паровой двигатель. Это был первый известный нам случай применения паровой энергии для функционирования машин в производстве [Deerr, Brooks 1940: 14], причем произошло это почти за десять лет до того, как паровая машина Джеймса Уатта получила коммерческое применение в Европе. Первые «огненные машины», как их тогда называли, замещали мулов, а не человека, однако логика интенсификации производства везде имела последовательный характер. Барбадосские плантации были более крупными и капиталоемкими, чем предшествовавшие им предприятия испанцев и португальцев, на них впервые использовалась система «бригадного труда с жесткой дисциплиной и произвольными телесными наказаниями с целью заставить рабов трудиться как можно усерднее» [McCusker, Menard 2004: 301]. Систематическое насилие, которое использовалось при работе в полях и на сахарных мельницах, распространялось на все стороны жизни рабов, – жизни, которая чаще всего была наполнена голодом, издевательствами и мучениями со стороны хозяев плантаций и надсмотрщиков (см., напр., [Hall 2008; Ligon 2011]).

Цель насилия была достигнута. За несколько десятилетий производительность плантаций в Британской Вест-Индии значительно превысила показатели испанцев и португальцев – только в 1660-х годах объем экспорта сахара из британских колоний более чем удвоился. Цены на сахар начали падать, поскольку он стал более доступным, а потребление сахара на душу населения в Европе в XVIII веке выросло более чем вчетверо, что позволило ему прочно занять место в рационе всех европейских социальных классов. Колониальная сукрополитика, достигшая пика в конце XVIII века, объединяла политическую и экономическую власть в Британской и Французской империях. Как указывает Минц,

По утверждению Минца, именно карибские сахарные плантации представляли собой первые в мире по-настоящему модернизированные общества, где люди, мобилизованные при помощи насилия и угнетения, были «ввергнуты во впечатляюще индустриальные по меркам своего времени условия существования». Кроме того, сахарная промышленность создавала экономическую основу для того, чтобы купеческий и коммерческий классы Европы смогли мало-помалу бросить вызов монолиту феодально-аристократического порядка. В изображении многих историков плантации предстают любопытным смешением разных логик – промышленной и сельскохозяйственной, капиталистической и феодальной (см., напр., [Williams 1944]). Это противоречие исчезает, если рассматривать плантации в качестве своеобразной эмбриональной формы индустриально-капиталистического порядка, расцвет которого состоится в XIX веке. Подобную аргументацию развивает в одной из недавних работ Донна Харауэй, рассматривающая плантацию в качестве провозвестника многих аспектов современной экономической жизни – от монокультуры до эксплуатации труда и отношений с машинами:

Хозяева плантаций сопоставляли эти разнообразные формы труда с помощью механической метафоры часового механизма. В знаменитом руководстве для плантаторов середины XVIII века, составленном Сэмюэлем Мартином, говорилось прямым текстом: «Негры, скот, мулы и лошади – это нервы сахарной плантации, поскольку успех всего дела состоит главным образом именно в этом, как в хорошо сконструированной машине все зависит от энергии и правильного расположения основных пружин или ключевых частей» [Martin 1785: 9]. Машинная инфраструктура европейского модерна во многом – если не в основном – обязана Новому, а не Старому Свету.

То же самое можно утверждать и о философских инфраструктурах европейского модерна. Сукрополитика вливалась в европейское Просвещение и современную либеральную философию различными способами. Например, в либерализме Джона Локка проповедовалось, что усердие (industry) и рациональность являются основой притязаний на собственность. Это уравнение создавало довольно удобный философский предлог для лишения неевропейцев их земель и ресурсов, поскольку те неспособны освоить их должным образом. При всех своих рассуждениях о необходимости свободы европейская либеральная философия агрессивно замалчивала тему рабства в Новом Свете, несмотря на его очевидное влияние на европейское общество – начиная с его богатства и заканчивая пищевым рационом. Рабство представляло собой моральную проблему – если только вы не убедите себя в том, что рабы являются недочеловеками. Как язвительно заметил французский либеральный философ XVIII века Монтескье: «Невозможно допустить, чтобы эти существа [африканские рабы] были людьми, потому что если бы мы их причислили к людям, то пришлось бы усомниться в том, принадлежим ли мы сами к числу христиан» [Монтескье 2023: 291].

Тем не менее, по утверждению политического философа Сьюзан Бак-Морс, европейские политические дискуссии XVIII века о свободе и рабстве совершенно невозможно оторвать от

Все эти противоречия достигли критической точки в ходе Гаитянской революции. К середине XVIII века французская колония Сен-Доминго по объемам производства сахара опередила и Барбадос, и все остальные карибские колонии. Победив англичан на их собственном поле – в игре в жестокую экономию в масштабах производства, французская колония имела больше сахарных заводов (450), больше порабощенных африканцев (117 тысяч) и более значительные объемы экспорта сахара, чем колонии Британской Вест-Индии, вместе взятые [Scott 2020: 6]. Сахарная махина постоянно росла: к 1780-м годам на Сен-Доминго насчитывалось уже около 800 сахарных плантаций и 425 тысяч рабов – оттуда экспортировалось почти 50 % всего общемирового объема потребления сахара. Сен-Доминго считался самой богатой и самой производительной европейской колонией во всем мире: ее годовая налоговая база составляла 1 млрд ливров (около 1,5 млрд долларов в сегодняшнем эквиваленте). Богатство значительной части представителей среднего и высшего классов Франции прямо или косвенно зависело от колониальной торговли с Сен-Доминго [McClellan III 2010: 63]. Когда в 1789 году до Сен-Доминго добрались известия о начавшейся во Франции революции, дни богатой рабовладельческой колонии были сочтены. В 1791 году здесь произошло спланированное в большом секрете и скоординированное восстание примерно 50 тысяч рабов, которые сожгли сотни плантаций, – эти события возвестили начало конца колониальной сукрополитики.

Становление Республики Гаити происходило в условиях, когда Европа была полна сил и желания для действий по возвращению господства над своими богатейшими территориями. Несмотря на то что существование нового государства находилось под угрозой, первая Гаитянская конституция 1801 года отменила не только рабство, но и любые различия между людьми, «кроме тех, что основаны на добродетели и таланте». В этом отношении, отмечает Бак-Морс, «чернокожие якобинцы Сен-Доминго опередили метрополию в активном воплощении цели Просвещения – освобождении человека» [Buck-Morss 2000: 835]. Однако, указывает гаитянский антрополог и историк Мишель-Рольф Труйо, эти достижения Гаити были проигнорированы европейцами и европейскими колонистами: «Гаитянская революция стала решающей проверкой универсалистских притязаний как Французской, так и Американской революций. И в том и в другом случае дело кончилось крахом» [Trouillot 1995: 88]. В 1791 году вопрос о праве чернокожих рабов на самоопределение не обсуждался – все обстояло с точностью до наоборот: события 1791-1804 годов оказались «немыслимыми» в координатах европейского мышления того времени.

Наказанием за дерзость стала, вероятно, самая продолжительная и интенсивная в истории человечества череда действий по навязыванию гнусной долговой кабалы, которой подвергли Гаити европейские правительства и банкиры. Именно это наказание объясняет, каким образом Гаити превратилась из самой богатой колонии в самую бедную страну Западного полушария. Но масштаб жертв, на которые пришлось пойти Гаити, принципиально нарушил политическую терпимость к плантационному рабству – в последующие годы XIX века силы аболиционистов укреплялись по обе стороны Атлантики.

Хозяева плантаций ощущали, что их мобильным и бросовым трудовым ресурсам скоро наступит конец. Реакция плантаторов отчасти была оборонительной: как и сегодняшние хозяева ископаемого топлива, они стремились отсрочить изменения на как можно более долгий срок, предпринимая все возможные арьергардные действия, в том числе значительные инвестиции в плантационные колонии наподобие Бразилии и Кубы, где рабство продержалось дольше всего (до 1880-х годов). Но в то же время они готовились к будущему без рабства, экспериментируя с технологиями, позволявшими сократить затраты человеческого труда, необходимого для производства сахара, и другими формами индустриализированного сельского хозяйства. Особые успехи в интенсификации и внедрении новшеств, связанных с применением паровых технологий в производстве сахара, были продемонстрированы на Кубе. К середине XIX века «сахарные плантации Кубы были одним из крупнейших рынков для производителей машин и инженерных компаний из Европы и США» [Pretel, Fernández de Pinedo 2013]. При этом технологические инновации, опробованные в Карибском бассейне, такие как выпаривание сахарного сиропа, возвращались в Европу, где использовались в модернизации промышленности [Guadalupe Ortega 2014]. Природа производства сахара претерпела глубокие изменения: эта отрасль оставалась индустрией с высокой энергоемкостью, но ее специфика все больше определялась техникой и технологиями. Трансформировалась и роль человеческого труда: теперь он уже не «рассматривался как метаболический ресурс, наряду с вьючными животными плантатора, а выступал индустриальным резервом, формируемым по образу и подобию мощности паровой машины Джеймса Уатта» [Fiori 2020: 563].

Именно здесь имеет место первый переломный момент на нашем пути по следам ископаемых. В начале XIX века сукрополитика, которая внесла столь значительный вклад в формирование европейского модерна, мутировала, на первых порах ускорив появление нового мира индустриальной машинерии, а затем была им поглощена. Основная масса этой машинерии приводилась в действие паром, который вырабатывался преимущественно за счет сжигания угля. Этот новый альянс между энергией из ископаемых источников и механической силой я именую термином «карбополитика». От колониальной сукрополитики она унаследовала многое – не в последнюю очередь акцент на эффективной индустриальной производительности и безжалостном росте, – однако эта связка ископаемого топлива и машин никоим образом не ограничивалась производством сельскохозяйственных товаров. В процессе разрастания карбополитики в нее оказалось вовлечено промышленное производство поразительного разнообразия вещей – выпуск все большего объема новых товаров фактически стал ее господствующим способом функционирования. Машины обеспечивали мощь массовой производительности без неприятной необходимости управлять массами непокорных людей, которые, казалось, все больше стремились к освобождению от отношений по модели господина и раба.

Однако в том, что в эпоху машин будет доминировать паровая энергия, не было ни очевидности, ни неизбежности. Великобритания, заведомо самая передовая индустриальная экономика своего времени, вошла в XIX век с водяными колесами, которые выступали основным источником энергии для машин на первых промышленных предприятиях, в особенности на текстильных фабриках. К тому времени производство британских тканей уже было полностью встроено в глобальные торговые связи. Несмотря на то что в самой Британии хлопок не произрастал, именно она стала главным промышленным центром по производству тканей и одежды из хлопка, который выращивался в британских колониях в Америке, Египте и Индии, а затем экспортировала эти товары в свои же колонии и в другие страны Европы. В середине XVIII века в Британии существовала и ремесленная культура прядения и ткачества, и хотя она демонстрировала способность к расширению, это была индустрия кустарного типа, чья ограниченная производительность препятствовала экспансии и интенсификации мировой торговли. Поэтому владельцы капитала и земли точно так же, как и в XVII веке на Барбадосе, находились в поисках новых машин и форм трудовой дисциплины, чтобы их ресурсы могли приносить больше продукции. В 1760-х годах Джеймс Харгривс изобрел прядильную машину «Дженни», однако некоторое время ему приходилось держать ее в секрете, чтобы не попасть под горячую руку разгневанных прядильщиков, которые с полным основанием предвидели, что эта прялка разрушит их жизненный уклад. Еще более важным изобретением стала гидравлическая рама Ричарда Аркрайта, которая при помощи водяного колеса позволяла совершать операции по прядению хлопка за промежуток времени в несколько раз меньший, чем требовалось для «Дженни», не говоря уже о механизмах с ручным приводом. Когда в 1771 году Аркрайт основал в городе Кромфорде свою первую хлопкопрядильную фабрику с гидроприводом, это стало в буквальном смысле водоразделом в процессе, который задним числом получил название промышленной революции. Фабрика в Кромфорде стала не только первым полностью механизированным предприятием, но и первой фабрикой, которая работала без перерывов круглосуточно в две двенадцатичасовые смены.

Водяные машины оказали масштабное влияние на ценность и организацию труда, всего за несколько десятилетий подорвав экономическую основу кустарного производства текстиля и создав новый класс промышленных рабочих, чья жизнь была тесно связана с работой и управлением машинами. Эти наемные рабочие, которых Карл Маркс впоследствии назвал «пролетариатом», зачастую проживали в колониях при фабриках и вели борьбу с механическим миром промышленного производства, регулярно участвуя в актах саботажа и забастовках. Целью этих действий было возвращение контроля над энергией, захваченной промышленным аппаратом и поставленной на службу той «повышенной временнóй дисциплине, которую внедряли нацеленные на повышение эффективности работодатели-капиталисты» [T ompson 1967: 78]. Типичным примером непростых отношений между трудом и капиталом в этот период стали происходившие в 1811-1816 годах восстания луддитов – эта группа рабочих-текстильщиков пришла к пониманию того, каким образом машины обнуляют их ремесленные навыки, способствуя замещению искусных кустарей менее квалифицированными работниками. Радикальность и организованность луддитов постоянно увеличивались: они врывались на фабрики по ночам, крушили оборудование, а время от времени и нападали на владельцев предприятий. В итоге для подавления восстания пришлось снимать британских солдат с фронта войны с Наполеоном – этот факт дает представление о том, насколько ожесточенным было движение луддитов и какой глубокой поддержкой оно пользовалось в массах.

Преимущества водяных колес перед паровыми машинами заключались в том, что при значительных затратах капитала на сооружение обоих типов механизмов для дальнейшей работы водяных колес не требовались какие-либо издержки, тогда как паровым машинам был необходим постоянный запас угля для сжигания. Кроме того, водяные колеса были чистым источником энергии, обходившимся без назойливого дыма. Что такое угольный дым, британцы знали прекрасно; в особенности это касалось жителей Лондона, которые еще с 1560-х годов сжигали уголь для отопления домов. Угольный дым способствовал появлению легендарного смертоносного смога, окутывавшего Лондон. Первое в мире теоретическое сочинение против смога («Fumifugium, или Неудобства лондонского воздуха и рассеянного смога») было написано в 1661 году Джоном Ивлином, который неодобрительно высказался по поводу состояния атмосферы в британской столице: «С негодованием осуждаю то, что славному и древнему городу сему… приходится окутывать свою величественную главу клубами дыма и серы, преисполненными зловония и мрака» [Evelyn 1661]. В то же время водяные мельницы приходилось строить в местах, где имелись реки, максимально подходящие для таких механизмов, однако эти территории зачастую находились в районах, удаленных от трудовых ресурсов, в связи с чем сооружение водяных колес и содержание колоний при производствах оказывалось затратным начинанием. Паровые машины, напротив, можно было размещать в любом месте, и в том случае, если они располагались вблизи городов с высокой плотностью населения, они обеспечивали удобное соседство труда и капитала, что резко снижало издержки на рабочую силу. Кроме того, в отличие от рек, которые то пересыхают, то разливаются, «уголь совершенно не зависел от фактора сезонности» [Malm 2016]. Это обстоятельство позволяло капиталу избавляться от природных ограничений и колебаний – тем самым он гарантировал себе производительные силы, способные соответствовать принципу круглосуточности и непрерывности, который впервые был реализован в водяных колесах. Таким образом, уголь продемонстрировал капитализму свои преимущества благодаря гибкости как во времени, так и в пространстве.

В Британии паровые машины возьмут верх над водяными колесами лишь в 1830-х годах, после чего европейский промышленный капитализм не будет вспоминать о гидроэнергетике еще в течение нескольких десятилетий. Именно так наступила настоящая эпоха ископаемого топлива. Объединив машинный труд с впечатляющей плотностью энергии угля, карбополитика создала инфраструктуру для нового масштаба, скорости и интенсивности роста производства. Кроме того, она приносила новые формы прибыли, поскольку ископаемое топливо представляет собой источник не только энергии, но и рентного дохода. Если солнце, ветер и воду невозможно обратить в товар, то в случае ископаемого топлива можно продать сначала саму машину, а затем и средства для ее питания энергией.

Блаженная производительность этого расширяющегося мира машин затронула все аспекты повседневной жизни середины XIX века. Вот что пишет Иэн Барбур о новой «демократии вещей», которая в этот период проникала в жизненный уклад американцев:

С тех пор характерной особенностью жизни современных людей в Северном полушарии стало ощущение полного права на все большее количество все более качественных товаров, произведенных машинами. Это ощущение тесно связано с представлением о том, что миру машин для возможности производить все больше и больше товаров необходимы и желательны огромные затраты энергии.

Машиной, которая может считаться квинтэссенцией революционного влияния карбополитики XIX века, стал железнодорожный локомотив. Первые экспериментальные локомотивы с паровой тягой были разработаны корнуэльским шахтером и изобретателем Ричардом Тревитиком в первом десятилетии XIX века. Представители первого поколения «передвижных двигателей», как их тогда называли, носившие броские названия наподобие «Пыхтящий дьявол» и «Поймай меня, если сможешь», нередко взрывались и функционировали – если до этого доходило дело – в основном в развлекательных или рекламных целях. Однако уже через несколько лет двигатель Тревитика будет успешно использован на первом паровом судне с гребными колесами. Тем временем Джордж Стефенсон в 1814 году изобрел первый наземный локомотив для промышленной эксплуатации, который был предназначен для перевозки угля на шахте Киллингворт на северо-востоке Англии. Паровоз Стефенсона, получивший имя в честь неудержимого прусского генерала Блюхера, который участвовал в разгроме Наполеона, развивал скорость всего в четыре мили в час и едва ли демонстрировал более существенную эффективность, чем конная тяга. Тем не менее всего за несколько лет благодаря усовершенствованию своей конструкции «передвижные двигатели» стали все более востребованным технологическим новшеством на металлургических предприятиях. Первоначальное назначение локомотивов заключалось в перевозке угля, а не людей: целью сжигания угля в паровозных двигателях была транспортировка угля, предназначенная для того, чтобы сжечь еще больше угля, – этот цикл был бесконечен.

Однако сразу после своего появления карбополитическая железнодорожная инфраструктура была приспособлена и для множества других транспортных, пассажирских и коммерческих целей. Более того, как подчеркивает историк Лео Маркс, «железный конь» с паровым двигателем оказал гигантское культурное воздействие, воплотив в себе осознание обществом своей «современности» и дав слово новой «риторике технологического величия», которое наделяло энергией, ранее принадлежавшей только Богу, технологическую мощь прогресса в овладении природой [Marx 1964: 195]. Современники упражнялись в красноречии по поводу способности пара уничтожать пространство и время, открывавшей для масс возможности быстрых путешествий. Кое-кто даже размышлял о моральных проблемах, которые возникнут, когда паровая энергия постепенно избавит человечество от необходимости в физическом труде [Ibid.: 199]. Сможет ли человечество быть добродетельным без труда? Частичное решение этой проблемы давал процветавший в XIX веке культ изобретателя-механика, где выдвигалось представление о том, что будущее производственной деятельности человека принадлежит умственному труду. Именно так выглядело первое предзнаменование дискуссий конца XX века о постиндустриальной «экономике знаний» и дифирамбов в адрес цифровой культуры и гения Кремниевой долины.

Тем не менее моральная проблема труда в эпоху промышленного парового двигателя представляла собой болезненный вопрос. Как утверждает политический философ Кейра Дэггетт, уголь и работающие на нем паровые машины способствовали формированию новой науки – термодинамики, которая дала принципиальное переосмысление Вселенной с точки зрения энергии и энтропии, бросившее вызов авторитету христианской религиозной доктрины [Daggett 2019]. Научные корни термодинамики уходят в XVII век, а инженерные исследования наиболее безопасных и эффективных способов использования давления пара начались в XVIII веке. Но лишь во второй четверти XIX века, с распространением машин с паровым двигателем, термодинамика обрела собственный предмет, став наукой об энергетических системах. Понятие «энергия», восходящее к Аристотелю, у которого оно означало ощущение динамического действия[6], стало приравниваться к способности системы осуществлять воздействие на свою окружающую среду, в отличие от машины, участвующей в какой-либо промышленной деятельности.

Это ощущение соответствовало моменту, когда машины, работающие на угле, стали выполнять во всем мире множество работ. Однако первый закон термодинамики – сохранение энергии в замкнутой системе за вычетом работы, направленной на ее внешнюю среду, – дополнялся вторым законом, согласно которому энергетическим системам присуща естественная тенденция к рассеиванию – феномен, известный как энтропия. В действительности энергетические системы не настолько закрыты от своих внешних сред, как хотелось бы инженерам, а для поддержания их функционирования требуются постоянные новые поступления энергии в виде топлива. Как поясняет Дэггетт, новая наука об энергии переосмысливала мироздание в духе концепции, которая прежде присутствовала лишь в религиозной доктрине. В этом представлении о Вселенной ход деятельности и прогресса сталкивался с вызовом со стороны предрасположенности к распаду:

В конечном итоге викторианская культура примирила термодинамику с религией, а энергию с энтропией, приняв борьбу с последней в качестве божественной энергетической миссии человечества – подобно тому как в локковском либерализме частная собственность и усердие понимались в качестве соответствующих воле Бога моральных добродетелей.

Работа, которую, оказалось, должно выполнять человечество, чем-то напоминает работу инженера: нам предстоит работать вместе с нашими машинами, чтобы создать мир, в котором будет меньше энтропии. Наука, промышленность и протестантская вера сходились в задаче духовной поддержки повышения производительности и эффективности, проведения измерений и стандартизации, повсеместно выступая против безделья и расточительства. Уголь считался божественным инструментом и знаком благодати, позволявшим совершенствовать мир с помощью машин. Дальнейший прогресс промышленности и распространение европейской машинной цивилизации были необходимы для того, чтобы весь имеющийся в мире уголь был использован эффективно. В последней четверти XIX века британская карбополитика особенно переориентировалась на глобализацию и экспорт угля (coal) вслед за распространением паровых машин и имперской власти по всему миру. Историк Он Барак метко назвал этот процесс «коалониализмом». К 1900 году на уголь приходилось 85 % международной торговли Великобритании [Barak 2020: 4].

[4] Феномен бредовой работы (bullshit job) был всесторонне рассмотрен в одной из последних книг знаменитого американского антрополога Дэвида Гребера (1961–2020), см. [Гребер 2020]. – Примеч. пер.

[6] Как указывает в своих комментариях автор классического русского перевода «Метафизики» А. Кубицкий, аристотелевское понятие «энергия» (ενέργεια) в значительном большинстве случаев наиболее точно переводить как «реальная деятельность», так как Аристотель подчеркивает в нем два основных момента – активность и действительность (см. [Аристотель 1934: 322]). Современный комментатор Аристотеля С. А. Мельников отмечает, что аристотелевское понятие Ἐνέργεια «происходит от слова ἐργάζομαι (эрга́дзомай) – делать, изготовлять, – отсюда происходит слово ἔργον (эр́гон) – некий результат труда, продукт. Ἐν– (эн-) – это приставка в-, у-. Энергия – это некий процесс приведения к некоторому результату, деятельность по реализации чего-то». См.: Мельников С. А. Введение в философию Аристотеля. URL: https://magisteria.ru/aristotle-intro/dvizhenie-energiya-entelehiya (дата обращения: 22.11.2024). – Примеч. пер.