Коко Шанель. Я сама — мода: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Габриэль нервно посмотрела по сторонам. Поток посетителей, рассматривающих экспонаты, тек мимо них, как воды Сены тихим осенним днем — неспешно, равномерно. Люди двигались между экспонатами, задерживаясь то у одной витрины, то у другой. У какой-то бронзовой статуи на небольшом постаменте собралось уже довольно много народа, но среди потенциальных соперников не чувствовалось ни волнения, ни любопытства друг к другу; только сотрудники охраны и служащие аукционного дома зорко смотрели по сторонам. Разговоры велись приглушенным тоном и сливались в один негромкий, мелодичный звук, напоминающий журчание воды на плато Лангр. Похоже, кроме Миси, светские сплетни тут никого не интересовали.

Понизив голос, Габриэль упрямо повторила:

— Нет у меня никакого романа.

То, что произошло с ней, пока она стояла у рояля и слушала музыку Стравинского, было похоже на смерть — как будто на мгновение ее не стало. Ощущение невесомости, которое наступает вслед за наивысшим наслаждением. Их тела вдруг стали одним целым, сплелись в объятии — и когда это произошло наяву, то было так естественно и так логично. Конечно, это было неправильно. В ту ночь Габриэль отправила его обратно к жене, но знала, что в следующий раз у нее уже не хватит на это сил и он останется до утра.

От воспоминания о тех страстных минутах по коже у нее побежали мурашки. Габриэль вздрогнула, словно от холода. В действительности же холодом веяло, скорее, от Мисиного выражения лица.

— Может быть, это вовсе не духи, — указывая пальцем на рукопись, язвительно предположила та, — а любовный эликсир! Марию Медичи наверняка куда больше интересовал какой-нибудь афродизиак, чем косметические микстуры. Говорят, она была совершенно безнравственна и спала чуть ли не со всеми мужчинами при дворе, холостыми или женатыми, не важно.

Трудно было не понять, что Мися имеет в виду на самом деле.

— Даже если и так, я куплю рукопись.

— Конечно. Думаю, тогда тебе тем более стоит ее купить, — пропела Мися с многозначительной улыбкой.

Глава двенадцатая

Габриэль пригласила в свое ателье на рю Камбон почти всю парижскую богему, чтобы отпраздновать премьеру новой постановки «Весны священной» в театре Елисейских Полей. Если сначала это был обыкновенный праздник в честь Дягилева с его труппой и Игоря Стравинского, то к середине ночи он перешел в настоящую античную оргию. Когда в буфете не осталось ничего, кроме пустых хрустальных чаш, гор фарфоровых тарелок и серебряных блюд с остатками угощения, а по коврам катались пустые бутылки, все присутствующие были пьяны. Безнадежно. Мертвецки.

Гвоздем программы стали Дягилев и его хореограф и любовник Леонид Мясин. Во время репетиций у Мясина начался тайный роман с одной балериной, о котором все в конце концов узнали. Дягилев от ревности пришел в бешенство. Он настолько рассвирепел, что чуть не разорвал свой талисман — платок великой княгини. Габриэль вовремя успела спрятать его в ящик комода. Тем временем скандал достиг апогея: Мясин объявил, что навсегда уходит из труппы, и покинул вечеринку.

Изящная графиня Греффюль разрядила обстановку, пустившись в пляс с Жаном Кокто и исполнив неприличный канкан. Музыка и танец восстановили атмосферу безудержного веселья. Гости бурно аплодировали, а затем последовали примеру танцующих. Многие, за неимением партнерши, — с манекенами. Все хохотали до слез. Кроме Дягилева, который ронял слезы в рюмку с абсентом. Через какое-то время всеобщее внимание привлек к себе композитор Жорж Орик, так самоотверженно исполнявший на рояле Габриэль мелодии Жака Оффенбаха, что поранил себе пальцы. Кровь струилась по клавишам, что, впрочем, заметили, лишь когда она закапала на светлый ковер. Мися решила, что это самый благоприятный момент, чтобы постричь волосы Эрнесту Ансерме. Тот шарахнулся от нее, как перепуганная курица. Воспользовавшись замешательством гостей, вызванным окровавленными пальцами Орика, он схватил остаток какой-то ткани и, проворно намотав его себе, как тюрбан, на голову, ринулся без шляпы и галстука на улицу.

Габриэль, запыхавшись от канкана, села в кресло, положив ноги на стол. Ее ничуть не заботило, что задравшееся платье обнажило ее колени. И не только потому, что она была пьяна, но еще и потому, что взгляды танцовщиков на женские ноги выражали исключительно профессиональный интерес, а большинство других представителей мужского пола к тому времени уже ничего отчетливо видеть не могли. У них, вероятно, всё уже двоилось в глазах. В голове у Габриэль всплыли смутные воспоминания о загадочных историях, услышанных ею в монастыре, в которых упоминались люди о четырех ногах, но она уже не помнила, о чем там шла речь. Она хихикала про себя, удивляясь, что еще может веселиться, хотя ей давно уже хотелось плакать.

Мысли ее вертелись вокруг постановки. Музыка Стравинского не просто нашла свое физическое выражение в движениях танцовщиков — каждый звук пронзал Габриэль насквозь. Она кожей ощущала ноты, как будто композитор собственноручно написал их у нее на теле. Эта музыка больше не внушала ей страх, она была всепоглощающей. Все ее тело вибрировало от вожделения. А Стравинский сливался в ее воображении со своим творением. Она воспринимала его скорее как музыку, чем как личность. Звуки были подобны ласковым прикосновениям: казалось, она чувствует его пальцы на своей коже. От физической тоски по нему у нее еще в театре кружилась голова. Но он пришел на премьеру с женой, а бросаться ему на шею в присутствии Екатерины ей не позволяли моральные принципы.

После спектакля шофер Габриэль отвез мадам Стравинскую домой, к детям. Месье же Стравинский остался в Париже и выпил на банкете по случаю премьеры немыслимое количество водки и, вероятно, абсента — маэстро временами выпадал из поля зрения Габриэль. В какой-то момент он вообще ушел, то ли гонимый злыми духами, заключенными в алкоголе, то ли раздосадованный неутоленным желанием или тягостным сознанием долга отца семейства.

Слезы катились по щекам Габриэль. Она думала о том, что будет с его женой и детьми, если она продолжит тайно принимать его у себя. Совместима ли вообще их связь с гостеприимством? Это было грустно. Невыразимо грустно — что она встретила этого удивительного, талантливого, достойного ее человека при таких сложных обстоятельствах. Почему все хорошие мужчины уже женаты? Или женились на другой? Хотя, если вспомнить, что именно эти господа становились послушной глиной в ее руках, то все получается довольно занятно. Даже смешно. Если бы не было так грустно. Подавленный всхлип, который, в сущности, был циничной усмешкой, обернулся приступом икоты.

Габриэль смущенно зажала рот рукой и, пытаясь глубоко дышать, одновременно икая и хихикая, чуть не задохнулась.

— Господа! — раздался вдруг голос Стравинского, и Габриэль испуганно вздрогнула, словно от окрика матушки настоятельницы монастыря в Обазине. — Мы купили утренний выпуск «Фигаро»!

Откуда он взялся? Он стоял посреди гостиной в окружении друзей; Борис Кохно держал в руках стопку газет. Гости поспешили к ним — одни шатаясь, другие — кого уже не держали ноги — ползком. Поднялся гомон голосов, зашуршали газеты. Потом вдруг раздался голос Миси, на удивление трезвый.

— Да помолчите же вы! Игорь, читайте!

Габриэль выпрямилась в своем кресле и опустила ноги на пол. Как же она могла упустить из вида, что Стравинскому непременно захочется как можно раньше прочитать отзывы прессы о спектакле? Даже алкоголь его не остановил. Русские вообще могут пить бочками, почти не пьянея. В поисках продавцов газет его сопровождал секретарь Дягилева. Значит, он не поехал к жене, как она думала, и не покинул ее в эту важную ночь. У нее возникло чувство, что он вернулся не к друзьям, а лишь к ней одной.

Кто-то сыграл на рояле туш.

Наступила гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Хосе Серта.

Стравинский поправил очки и стал читать:

— «Вчерашний концерт в театре Елисейских Полей стал подлинным триумфом высочайшего музыкального и хореографического мастерства…»

Грянули аплодисменты. Крики восторга мешались со вздохами облегчения. Члены труппы обнимались, тискали и целовали то Стравинского, то Дягилева. Как ни странно, все вдруг словно протрезвели, словно не были еще минуту назад так безобразно пьяны.

— «Вчерашняя премьера освободила спектакль от того проклятия, которое тяготело над ним…» — продолжал читать Стравинский. — «Новое, блистательное музыкальное оформление и изменения в хореографии подняли его на уровень высокого искусства…»

Габриэль вскочила на ноги.

— Шампанского! — крикнула она, пытаясь заглушить шум ликования, и заметила, что ее голос охрип после всех разговоров, танцев и всплесков эмоций.