Восстание декабристов. Мифы и правда о 14 декабря 1825 года: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вот для этого Милорадовичу действительно был необходим Грибовский с его тайными агентами, по крайней мере — на первых порах. И Бог ведает, сколько тайных информаторов на самом деле тогда было, кто они были и что именно доносили! Ведь отсутствие таких доносов в государственных архивах — не доказательство того, что их в свое время вовсе не было.

Такое коварство еще не было присуще Милорадовичу в 1805 году, и в этой сфере он, в соответствии с давним пожеланием Ермолова, явно кое-чему подучился — его действия последующих лет вполне иллюстрируют достигнутый прогресс, хотя, как увидим, в конечном итоге именно он, Милорадович, снова оказался жертвой!

Вот с таким грузом на шее заговорщикам пришлось существовать в дальнейшем, а шпиономания — неизбежный спутник конспирации! — в определенной степени вошла в их быт. Она стала и существенной гарантией сохранения в тайне связей руководства заговора непосредственно с генерал-губернатором: здесь сработал стандартный механизм вербовки секретных сотрудников.

Если человек, вербуемый для секретного сотрудничества (в чем бы оно ни заключалось), не отказывается сразу, а затем и выполняет секретные поручения, не предупреждая своих коллег по конспиративной деятельности, то в дальнейшем он лишается навсегда возможности признаться коллегам в любых своих связях с инстанцией, его завербовавшей — ведь это вызовет неизбежные и оправданные подозрения в глобальной измене и доносительстве.

Один, первый раз скрыв такой секретный контакт от своих сообщников, завербованный агент в дальнейшем лишается возможности безнаказанно признаваться в любом другом и во всех таких контактах! Это был существенный фактор, ограничивший число посвященных в самый важный секрет декабристов; с другой стороны, и Милорадович нисколько не был заинтересован афишировать собственную роль. Теперь понятно, почему все участники неявной сделки обязаны были хранить тайну.

В итоге число активных членов Тайного общества (некоторые, как будет показано, решительно порывали с конспиративной деятельностью и фактически или даже формально покидали ряды заговорщиков — всегда по достаточно весомым мотивам), напрямую бывших в курсе особых отношений с Милорадовичем, никогда не превышало двух-трех человек. Их поведение всегда отличало их от всех остальных, не понимавших причин возникновения определенных противоречий.

Понятно и то, почему этот секрет до сего времени не был раскрыт: страшная гибель Милорадовича 14 декабря 1825 года сделала разоблачение его связей с руководителями заговора еще более невозможным со стороны последних!

Это было бы таким моральным фиаско, по сравнению с которым все прочие преступления декабристов перед Богом и людьми выглядели бы невинными шуточками! Никаких же других возможностей выявления таких связей, кроме логического анализа, предлагаемого теперь читателю, просто не существует.

Но вернемся назад к 1820 году.

Как в математической теории игр, если есть единственное решение, устраивающее всех игроков с точки зрения наименьших бедствий, то принимается именно оно. Оно и было принято. Притом ситуация осени 1820 года была настолько ясной и очевидной немногим посвященным, что привести в ход все последующие шаги можно было одной прямой командой.

Милорадович, из доноса Грибовского узнавший о существовании тайного общества, состоявшего из лиц, подчиненных ему как генерал-губернатору и имевших в руководстве его собственного адъютанта, мог реагировать в полном соответствии со своим служебным положением. Тайное общество стало как бы еще одним новым подразделением, каких у него в подчинении было немало — включая немедленно созданную тайную полицию! Нужно было принимать это подразделение под командование и издавать приказы — чего же проще? Для этого было вполне достаточно отдавать устные распоряжения соответствующему адъютанту.

У Милорадовича адъютантов было несколько — и каждый, как будет показано, использовался в соответствии с индивидуальным профилем — Милорадович был блестящим администратором! Вот и Глинке теперь предстояло стать адъютантом по Тайному обществу — и исполнять соответствующие приказы жесткого и гибкого как удав командира! И попробовал бы кто-нибудь ослушаться!

Поначалу только два заговорщика вынужденно попали под прямое влияние Милорадовича — Глинка и Тургенев. Это отчетливо видно по тем шагам, которые они предпринимали в указанный период. Им предстояла нелегкая задача: постепенно провести агитацию в пользу сокращения революционной активности, по возможности менее упирая на происшедшее разоблачение заговора — чтобы избежать паники, истерик, взаимных подозрений и обвинений, которые неизбежно доведут дело до совершенно недопустимого публичного скандала. Поэтому и съезд в Москве в январе-феврале 1821 года организовывался совсем не для той роли, которую сыграл.

Тревожное состояние императора, непосредственно продемонстрированное во время его кратковременного новогоднего приезда из-за границы, заставило Милорадовича поторопиться: Глинке и Тургеневу, несомненно, были даны указания действовать более решительно.

На съезд, собрания которого происходили в московской квартире Фонвизиных, собралось двенадцать человек: сами хозяева — братья М.А. и И.А. Фонвизины, Н.И. Тургенев, Ф.И. Глинка, Михаил Николаевич Муравьев, П.Х. Граббе, М.Ф. Орлов, И.Г. Бурцов, Н.И. Комаров, И.Д. Якушкин, П.И.Колошин и К.А. Охотников — как видим, хорошее совпадение со списком Грибовского!

Константин Охотников — бывший адъютант М.Ф. Орлова, умерший затем в 1824 году.

Хотя не приехали ни Пестель, ни Никита Муравьев, но Тургеневу не удалось полностью подчинить собравшихся. Тогда и пошел в ход решающий аргумент, припасенный заранее: Глинка поделился сведениями об утечке информации. Он мог сослаться на намеки Милорадовича, не сообщившего никаких подробностей, что почти соответствовало истине. Собравшимся пришлось отнестись к сообщению всерьез — и немедленно действительно возникла напряженнейшая обстановка: все начали приглядываться друг к другу в поисках предателя!

«Я на лице твоем вижу, что ты изменяешь обществу», — заявил Якушкин подполковнику Н.И. Комарову — делегату Тульчинской управы. Хорошенький аргумент, не правда ли? Тем не менее участники съезда сговорились после этого вести наиболее важные разговоры в отсутствии Комарова.

На самом съезде не было принято формального решения о закрытии «Союза благоденствия»; наоборот, был принят целый ряд вроде бы конструктивных резолюций. Очевидно, до присутствовавших все же слишком постепенно доходил смысл того, что заговор раскрыт начальством. По-видимому, решающую роль сыграло вроде бы независимое от Глинки и Милорадовича предупреждение Ермолова Граббе, сделанное уже после съезда.

Совсем не исключено, что это специально было организовано Милорадовичем, который мог сговориться с Ермоловым или отчасти спровоцировать его. Хотя, конечно, Ермолов мог действовать совершенно самостоятельно — ведь сам он в данной ситуации мог руководствоваться исключительно сочувствием к старым товарищам! Впрочем, и Милорадович был его и старым, и старшим товарищем и, во-всяком случае, большим единомышленником, нежели всякие адепты акробатики, окопавшиеся вблизи высшего начальства! И Милорадович тоже нуждался в помощи!

Примерно тогда же, возможно, имели место и другие предупреждения, полученные участниками съезда. Тургенев вспоминал: М.Ф. Орлов, «отказавшийся от общества еще прежде уничтожения оного, сообщил через несколько времени некоторым членам известие, не знаю от кого им только что полученное и в том состоящее, что и съезд членов в Москве обратил уже внимание правительства» — если это сообщение не имеет первоисточником тех же Глинку или Граббе, сведения которых уже начали циркулировать как слух!

Так или иначе, но решение о роспуске «Союза благоденствия» было принято после Московского съезда. В разное время, но достаточно скоро покинули ряды заговорщиков все двенадцать участников съезда. Но чем дальше различные деятели Общества отстояли от съезда и от обстановки, сложившейся на нем, тем труднее было им смириться с его ликвидацией.

Разумеется, угроза разоблачения (дошедшая далеко не до всех и даже не до большинства) была не единственным мотивом закрытия «Союза» — к этому времени вполне успело проявиться значение того, что Александр I отступил от курса на реформы.

Ответственность перед Россией за приостановку реформ несут и царь, и заговорщики, боязнь которых вынудила его к отступлению. В этом — основной вклад декабристов в отечественную историю! Это была пародоксальная ситуация: боязнь заговора заставила царя отказаться от реформ, а отсутствие реформ стимулировало рост недовольства остающихся заговорщиков!

Роспуск «Союза благоденствия» позволил покинуть ряды заговорщиков всем того желающим, и понятно, кто в первую очередь поспешил воспользоваться таким правом: ярые крепостники выходили из оппозиции.

Среди них был такой энергичнейший и решительный деятель, как Михаил Николаевич Муравьев — младший брат лидера «Союза спасения» Александра Муравьева, перечисленный выше в рассказе Якушкина среди заговорщиков, персонально известных царю; М.Н. Муравьев, как упоминалось, был и участником Московского съезда. Позже он прославился при подавлении Польского восстания 1830–1831 годов, а много позже сыграл еще более крупные роли. Ему приписывается знаменитая фраза: «Я не из тех Муравьевых, которых вешают, но из тех, которые вешают», в связи с чем к нему прилепилось прозвище — «Муравьев-Вешатель».

Тогда же покинули Тайное общество и адъютанты Николая Павловича и Михаила Павловича — прочное положение при великих князьях сулило все же больше перспектив, чем оппозиционное словоблудие.

Остающиеся заговорщики еще не дошли до того, чтобы их вешали, но все более удалялись от возможности вешать других.

В Петербурге Никита Муравьев поначалу восстал против закрытия Общества — и писал об этом Пестелю. Он развил такую активность в данном направлении, что, по-видимому, Глинке и Тургеневу именно в тот момент пришлось посвятить его в позицию, занятую Милорадовичем, и объяснить неуместность дискуссий. Вот тут-то Никита и впал, по свидетельству очевидцев (в большинстве не знавших, чем это конкретно вызвано), почти что в шок и в бездеятельность — пережить подобный кульбит было непросто. Ведь это был крах всей его жизненной концепции!

Затем он постепенно пришел в себя. Возвращение на службу, происшедшее весной 1821 года, имело, по-видимому, определенный символический смысл: Муравьев признал над собой власть вышестоящего начальства. Впредь он не дерзал ни на какие серьезные шаги в служебной карьере, продолжавшейся вплоть до краха 1825 года, а жалованье для него, повторим, не имело практического значения. Чем занялся Муравьев в своей конспиративной деятельности — это нам предстоит несколько ниже внимательно рассмотреть.