Несмотря на то, что вслед за Бодянским в 1893 г. С. Л. Пташицкий назвал «донесения» «позорнейшей подделкой»36, в том же году известия об этом документе попали в Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. «Все, что делалось в Москве, – сказано здесь, – по кончине царя Федора Ивановича Гримовский доносил своему королю; между прочим, он доставил ему в латинском переводе весьма любопытную речь, которую говорил будто бы Григорий Васильевич Годунов в Государственной думе против избрания на царство своего родственника Бориса Федоровича Годунова, и речь окольничего Клешина (Клешнина. – В К.), произнесенную тогда же в защиту Годунова, его покровителя»".
После публикации в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона «донесения» Гримовского – Сапеги на много десятилетий исчезли из сферы внимания исследователей. Тем более неожиданной и даже сенсационной по трактовке этой подделки можно считать статью И. И. Полосина, опубликованную в 1926 г.38
Охарактеризовав основные работы о «донесениях», Полосин заключил: «Подлог настолько очевиден, что доказательства его излишни». Однако автор продолжил более углубленный анализ подделки, начатый еще Строевым, и пришел к ряду новых выводов. Прежде всего он высказал мысль об отдельном существовании речей В. Г. Годунова и Клешнина. Так, во введении автор обещает представить королю лишь одну речь. В пользу этого говорят и несколько других фактов. Самостоятельность бытования речи Годунова подтверждается случайно сохранившейся в П-2 концовкой – «с латинского», отсутствующей в конце речи Клешнина. Об этом же свидетельствует «двойственность» отношения самого Гримовского к Борису Годунову: сначала он восхищается речью В. Г. Годунова, а затем склонен признать справедливость выступления Клешнина. Составитель или «редактор» «донесений», считает Полосин, не заметил еще одного противоречия. Во введении изобличитель Бориса Годунова именуется Василием Григорьевичем Годуновым, о существовании которого ничего не известно. Во второй же части «донесений» Клешнин спорит с Григорием Васильевичем Годуновым, который, согласно ряду источников, был отравлен своим знаменитым родственником. Иначе говоря, заключил Полосин, речи Годунова и Клешнина написаны разными лицами, возможно, в разное время и, безусловно, с разными целями.
Говоря об этих целях, Полосин обращает внимание на то, что в речи Годунова, в основном построенной на «Новом летописце», имеются существенные дополнения, связанные с гонениями Бориса Годунова на В. В. Голицына. По мнению Полосина, читателям 20-х гг. XIX ь было не трудно догадаться, что в речи Годунова подразумевается не современник Бориса князь В. В Голицын, а князь Александр Николаевич Голицын, отстраненный 15 мая 1824 г. от поста министра народного просвещения и духовных дел в результате многолетней интриги против него графа А. А. Аракчеева. В связи с этим Полосин замечает, что в речи Василия-Григория Годунова очень редко Борис Годунов упоминается по имени; его изобличитель, как правило, пользуется эпитетами «злодей», «змей». Но именно так в придворных антиаракчеевских кругах называли Аракчеева.
Иначе говоря, согласно Полосину, автор речи Годунова, подчеркивая исторические параллели событий конца XVI и начала XIX в., стремился в образе Бориса Годунова нарисовать зловещий портрет временщика Аракчеева. Так, по его мнению, читатели первых десятилетий XIX в. не могли не вспомнить военные поселения, когда Василий-Григорий Годунов восклицал, что в руках Бориса Годунова «вся действительность правительства, дворянства и распоряжение воинства». Картина гонений Бориса Годунова на знатных бояр, нарисованная его критиком, неизбежно должна была напомнить разгром «партии знатных господ»: отстранение от реальной власти в 20-х гг. XIX в. П. М. Волконского, В. П. Кочубея и их сторонников в результате интриги Аракчеева и продвижение его ставленников – И. И. Дибича, Б. Б. Кампен-гаузена, Д. П. Татищева, Е. Ф. Канкрина и др. «Мотив гонения на знатность происхождения, и в частности на князя Голицына, мотив приближения к престолу «злодея», окруженного «толпою бродяг», – пишет Полосин, – протягивает нити от речи Григория Годунова к группе придворной антиаракчеевской по своему настроению знати, именно голицынского круга»39. Пользуясь историческими параллелями XVI в., автор (или авторы), по мнению Полосина, создал памфлет на Аракчеева, «примитивный по своим литературным достоинствам, но выразительный по настроению».
Увидев в «донесениях» и тему протеста, восходящую к декабристским настроениям, Полосин определил их и как памятник декабристской публицистики.
Судьба этого памфлета, по Полосину, могла выглядеть следующим образом. Булгарин, к которому попала фальсификация, прекрасно понял ее направленность. Решившись напечатать подделку в «Северном архиве», он сделал это только для того, чтобы «ответным ударом прочнее закрепить свою политическую репутацию преданного "сына отечества"». Ему, считает Полосин, и принадлежит авторство речи Клешнина.
В этой речи Полосин видит два главных мотива. Первый – политический: утверждение об обязанности каждого гражданина почитать «мудрых правителей». Второй – исторический: стремление в споре с современной историографией (прежде всего с «Историей» Карамзина) реабилитировать Бориса Годунова как исторического деятеля. Булгарин «заставил Клешнина полемизировать со своими собственными историко-литературными противниками и, таким образом, навел исследователя на свой след»40. Апология политической системы Аракчеева и деятельности Бориса Годунова как советника царя Федора, а затем российского самодержца – таковы, по мнению Полосина, мотивы речи Клешнина.
Останавливаясь на времени создания «донесений», Полосин определяет его следующим образом. Речь Василия-Григория Годунова составлена между 15 мая 1824 г. (днем отставки Голицына) и началом ноября 1825 г. (публикацией в «Северном архиве»). Если же замечание Василия-Григория Годунова об «обители», в которую заключил себя Борис накануне избрания его царем, связать с отъездом Аракчеева в свое имение в Грузино в связи с убийством его любовницы Настасьи Мининой, то написание речи Годунова отодвигается ко времени после 10 сентября 1825 г. Речь Клешнина соответственно была создана между 10 сентября – началом ноября 1825 г.
Статья Полосина подводила итог столетней истории подделки. В ней был убедительно показан процесс составления «донесений» Гримовского разными авторами, памфлетный характер документа. Вместе с тем ряд выводов Полосина оказался плодом его увлеченности собственной концепцией. Впрочем, определенную роль сыграла не только увлеченность автора. Вспомним, что свою статью Полосин опубликовал в 1926 г., когда исторические параллели могли быть связаны уже с иным историческим деятелем. Для мыслящих людей этого времени карьеры Годунова и Аракчеева приобрели уже зловещий смысл в связи с фигурой И. В. Сталина – вольно или невольно Полосин своей статьей указывал на новые исторические параллели, не менее злободневные, чем в начале XIX в.
Очевидно, трактовка Полосиным «донесений» как вышедшего из голицынского окружения памфлета на Аракчеева и булгаринского ответа на него и сегодня нам представлялась бы вполне убедительной, по-своему интересной и важной с точки зрения общественно-политической борьбы в начале XIX в. и в 20-х гг. XX в., если бы не необходимость внесения в нее некоторых коррективов.
В рассуждениях Полосина одно из центральных мест занимает определение времени создания «донесений». К сожалению, оно оказалось не просто неточным, но и неверным по существу. Выше мы привели оставшиеся неизвестными Полосину факты бытования и речи Василия-Григория Годунова, и речи Клешнина уже в ноябре 1822 г. Следовательно, отпадает предположение и о связи речи Годунова с отставкой Голицына, и об авторстве ответной речи, что ставит под сомнение и саму трактовку «донесений» Полосиным.
Это заставляет нас вновь обратиться к их рассмотрению. Отметим, что все публикации воспроизводили перевод не оригинала «донесений», а списков, находившихся в разных руках: П-1 найден в Варшаве неизвестным русским путешественником; П-2 получен Корниловичем от бывшего новгородского губернатора Целова; П-4 достался Бодянскому от неизвестного лица. Неясно только происхождение П-3. Само по себе это ни в коей мере не может считаться признаком подложности «донесений». Однако бросается в глаза, что все публикации в своей основе восходят к первой и имеют отчетливые черты переработки – дополнения или сокращения П-1. Так, например, появившаяся в П-2 вставка о «земледельцах», которые «с недавнего времени» придавлены «железною рукою самовластия к земле», своим источником имела 10-й том «Истории государства Российского» Карамзина. В нем упомянут не дошедший до нас указ 1592 или 1593 г. об отмене свободного перехода крестьян и указ 1597 г., в котором назывался указ 1592 – 1593 гг. По мнению Карамзина, тогда, в 1592 или 1593 гг., был запрещен переход крестьян41. Особенно решительно текст П-1 был переделан в П-4. Автор П-4 показывает гораздо большую осведомленность в событиях русской истории конца XVI в., черпая ее из «Истории» Карамзина или, возможно, из труда С. М. Соловьева. О его эрудиции в области греческой, римской истории и мифологии мы уже говорили выше. Он широко оперирует такими понятиями, как «мнение народное», «орудие» (машина) и т. д
Иначе говоря, мы должны признать, что по крайней мере со времени публикации «донесений» в 1825 г. в печатной, а возможно, и в рукописной традиции они неоднократно перерабатывались, что в наибольшей степени отразилось на П-4. Следовательно, для решения вопроса о подлинности «донесений» мы должны прежде всего обратиться к П-1 как списку, наиболее близкому к неизвестному нам оригиналу.
Даже его беглое чтение обнаруживает наличие многочисленных неологизмов, невозможных как для русского, так и польского оратора или писателя XVI – XVII вв. Среди них – «потух патриотизм в Греции», «правление», «опыты», «колосс», «отечество», «словарь», «общественное делопроизводство», «боги древнего идолопоклонства», «мстительный демон», «слезы крокодиловы», «волшебный фонарь» и т. д., которые лишь условно можно отнести на счет попыток переводчика конца XVIII – начала XIX в. модернизировать имевшийся перед ним древний латинский текст записей устных речей Годунова и Клешнина. Однако и эта условность тотчас исчезает, если мы вспомним, что именно эти и другие неологизмы являются своеобразными «опорами» в рассуждениях Годунова и Клешнина. Без них «донесения» потеряли бы не только свою содержательную специфику, но и пафос, публицистичность.
П-1, как и последующие публикации, содержит ряд экскурсов в область древнегреческой и древнеримской истории с весьма широкими и несвойственными XVI или XVII в. историческими обобщениями. «Величие Греции и Рима с тех пор поколебалось, – рассуждал, например, Годунов, – как стали уклоняться от строгого наблюдения сей истины (быть гражданином. – В. К.) и истолковали ее наоборот. Гибельны были следствия сего заблуждения. Вскоре выгоды частные взяли перевес над выгодами общественными; восклицания корысти заглушили голос любви к Отечеству; повреждение нравов не препятствовало порыву страстей; число продажных душ увеличилось; потух патриотизм в Греции; в Риме не видно стало ничего римского… Наконец, преступления и пороки, терпимость злодеяния и бесчеловечия приблизили минуту разрушения сих колоссов, которая и теперь еще изумляет нас»42.
Не отстает в эрудиции от Годунова и Клешнин. Человеку недалекому, говорит он, «непонятно, каким образом колосс Родосский может стать одною ногою посреди океана, а другою ступить на берег, но так шествуют к величию мужи, назначенные промыслом располагать судьбою народов»43. Объясняя отсутствие Бориса Годунова при своем избрании, он упоминает «одного славного римлянина» (очевидно, Сципиона Африканского. – В. К.), который в ответ на несправедливые обвинения уничтожил документы, подтверждающие его невиновность44.
Строго говоря, эти и другие рассуждения людей конца XVI в. могли быть результатом свободного перевода позднейшего времени, наконец, даже плодом немыслимой для XVI в. образованности секретаря польского посольства, расцветившего простые речи русских сановников. Поэтому мы должны признать их лишь второстепенными признаками недостоверности «донесений», имея в виду, однако, что они составляют весьма значительную часть речей Годунова и Клешнина.
Поэтому посмотрим на фактическую сторону «донесений». Здесь речь идет о Земском соборе, состоявшемся 17 февраля 1598 г. Упоминаемые в «донесениях» боярин Василий-Григорий Годунов и окольничий Андрей Петрович Клешнев (Клешнин) – реальные исторические лица. Клешнин был одним из ближайших к Борису Годунову людей, входил в состав следственной комиссии по делу о смерти царевича Дмитрия, в ряде источников обвинялся в причастности к его убийству. Он вполне мог выступить на соборе в защиту Бориса Годунова. Что же касается Годунова, то здесь дело обстоит сложнее. Василий Григорьевич Годунов – лицо сравнительно малоизвестное для XVI в. В «Летописи о многих мятежах», а вслед за ней и в «Ядре российской истории» А. И. Манкиева сказано, что он был отравлен Борисом Годуновым за противление его избранию на царство. Другими источниками это не подтверждается. Нет никаких подтверждений и факту, изложенному в П-1, о поддержке его выступления на соборе князьями Воротынскими. В «Новом летописце» и Никоновской летописи сообщается, что избранию Бориса Годунова противились князья Шуйские. Однако, пожалуй, самое главное заключается в том, что многочисленные источники, рассказывая о политической борьбе накануне собора, ни разу не упоминают о каких-либо выступлениях против Бориса Годунова на самом соборе.
Бросается в глаза и еще одна немаловажная деталь – чрезвычайная скудность рассказа в «донесениях» о пути Бориса Годунова к власти. По существу, в речах Годунова и Клешнина нет ничего, что не могло быть известно в конце XVIII – начале XIX в. образованному человеку из исторических сочинений и опубликованных источников о возвышении и царствовании Бориса Годунова. В главном – в вопросе о его причастности к смерти царевича Дмитрия – оба оратора, по существу, ограничились риторикой, не приведя ни одного нового факта, который бы не был известен на рубеже XVIII – XIX вв. Василий-Григорий Годунов, обвиняя Бориса в причастности к убийству Дмитрия, как указывалось выше, приводит следующие доказательства: признание «мучимых совестью убийц»; «жестокое наказание» жителей Углича, показывавших на убийство царевича; насильственное пострижение вдовствующей царицы, матери Дмитрия, и заточение ее братьев. В свою очередь, Клешнин, не только современник событий в Угличе, но и непосредственный участник их расследования, призывая «иметь надлежащее сведение о всех сопровождающих оное обстоятельствах», не смог привести ни одного фактического довода против обвинений Василия-Григория Годунова. Он даже не знает о существовании следственного дела об убийстве царевича, ограничиваясь следующими аргументами: нельзя верить слухам, порожденным праздностью или озлоблением против «правительствующих особ»; Борис Годунов обладал реальной властью, и ему не нужно было проливать кровь царевича; В. Шуйский может подтвердить непричастность Бориса Годунова к смерти Дмитрия, поскольку «дело сие исследовал со всяким подобающим благоразумием и рассудительностью». Видимо, именно поэтому соответствующее реальным источникам указание на противодействие избранию Бориса Годунова со стороны Шуйских в «донесениях» изменено на сопротивление со стороны Воротынских.
Таким образом, дипломатические «донесения» Гримовского не содержат ни одного факта о событиях русской истории конца XVI в., который не был бы известен в начале XIX в. Они обращают на себя внимание другим: пространными рассуждениями о «должности» царя, власти самодержца и ее пределах, его государственных и личных качествах, критериях оценки его деятельности, «народном благе» и т. д. Содержащиеся в речах Василия-Григория Годунова и Клешнина идеи на этот счет, используемая ими терминология изобличают в авторе (авторах) «донесений» человека, хорошо знакомого с идеологией «просвещенного абсолютизма».
Он решительный сторонник сохранения «коренных законов общежития», прежде всего в той их части, которая связана с «неотъемлемостью собственности» и «личной безопасностью». Далее, по его мнению, в благоустроенном обществе каждый человек обязан быть гражданином, то есть любить Отечество, «общественные выгоды» ставить выше личных, быть нетерпимым к злодеяниям. Горе тому государству, восклицает автор словами Василия-Григория Годунова, в котором нет таких граждан: «Надлежит ожидать страшного переворота, дабы все стало паки на своем месте»45.
В речах Годунова и Клешнина при всей противоположности оценок Бориса Годунова, по существу, речь идет об одном: каким должен быть «идеальный монарх». Важнейшие черты такого монарха – кристальная честность, доброта, умение вести государственные дела с учетом мнений своих мудрых советников, постоянная забота о «благе подданных», щедрое вознаграждение последних, учет «мнения народного», энергичные и постоянные занятия делами безопасности государства.
Прежде чем остановиться на времени, авторе и, самое главное, мотивах, которыми он руководствовался при создании своей фальсификации, отметим ряд обстоятельств.
Согласно «донесениям» Гримовского, в конце XVI в. в палате патриарха перед участниками собора проходило свободное «словопрение» двух светских государственных деятелей по чрезвычайно важному для судеб государства вопросу – о кандидатуре на русский трон.
Два действующих лица «донесений» по всем правилам ораторского искусства убеждают присутствующих как бы проголосовать за или против Бориса Годунова. Земский собор 1598 г. в «донесениях» выглядит своеобразным парламентом. В этом нельзя не видеть стремления автора фальсификации подчеркнуть наличие демократических традиций в русской истории, что могло бы свидетельствовать о демократических взглядах самого автора. Однако ход и результаты заседания Земского собора в его интерпретации выглядят двусмысленно. В самом деле, присутствующие на соборе явно поступают эмоционально, под воздействием сиюминутных настроений: сначала, выслушав речь Василия-Григория Годунова, они изображают «всеобщее негодование» против Бориса Годунова, а затем, послушав Клешнина, тотчас меняют свое мнение на противоположное. Иначе говоря, автор как бы подчеркивает нестабильность «мнения народного», стихийность решения такого важного вопроса, как избрание на царство. Не было не только единодушия в этом деле, как бы говорит он, но и достаточной продуманности, взвешенности в окончательном решении. Автор подделки не склонен идеализировать демократические традиции в русской истории. Он как бы заставляет читателей «донесений» поразмышлять над тем, что стоило России свободное избрание на царство Бориса Годунова.
По существу, в «донесениях» предложены и два подхода к оценкам исторических деятелей. Если для Василия-Григория Годунова характерно оперирование нравственными категориями, то его оппонент склонен выступать с позиций гражданского и уголовного права как адвокат Бориса Годунова. В этом просматривается не только «двойное» авторство, но и своеобразный литературный прием, ответ на дискутировавшийся в первой четверти XIX в. в исторической литературе вопрос о применимости нравственных и правовых критериев при рассмотрении действий исторически значимых людей прошлого46.
Переписка членов Румянцевского кружка содержит важные детали о включении «донесений» в общественный оборот. Во-первых, уже в ноябре 1822 г. «донесения» стали известны в Москве, то есть известна дата, позже которой они не могли быть созданы. Во-вторых, появление «донесений», по крайней мере в Москве, связано с профессором политического и народного права Московского университета Д. Е. Василевским. Сын священника Калужской губернии, он родился в 1781 г., в 1805 г. по рекомендации Сперанского был направлен на учебу в Педагогический институт в Петербурге, который окончил з 1809 г. со степенью магистра философии. В 1819 г., уже будучи доктором философии, по рекомендации министра народного просвещения и духовных дел князя Голицына Василевский был отправлен на три года в Германию и Францию и по возвращении в 1822 г. стал профессором Московского университета.
Остаются неясными два вопроса. Первый: действительно ли Василевский обладал, как пишет Калайдович, оригиналом записок Гримовского – ведь в 40-х гг., как отмечалось выше, они хранились в библиотеке В. Пусловского? Вопрос второй: Калайдович говорит о том, что речь в защиту Бориса Годунова говорил дьяк Клементий, тогда как и в «донесениях» Гримовского, и в письме Карамзина к Малиновскому упоминается окольничий Клешнин. Была ли здесь ошибка Калайдовича (хотя в это поверить трудно), или же перед нами прямое указание на доработку «донесений» Гримовского? В настоящее время ответить на эти вопросы невозможно.
«Донесения» Гримовского, и прежде всего речь Василия-Григория Годунова, произвели сильное впечатление на читателей в России. Вплоть до выхода X – XI томов. «Истории государства Российского» Карамзина русская общественная мысль не знала столь яркого публицистического, выполненного по всем правилам ораторского искусства изобличения Бориса Годунова. «Донесения» стали известны общественности до выхода этих томов, развивая, как нам кажется, те двойственные оценки Бориса Годунова, которые были даны Карамзиным в его ранней работе «Исторические воспоминания и замечания на пути к Троице», опубликованной на страницах «Вестника Европы» в 1803 г.