Пересказав речь Клешнева, Гримовский сообщал, что она произвела сильное впечатление на присутствующих, которые под ее воздействием и высказались за избрание царем Бориса Годунова.
Публикация в «Северном архиве» (далее мы условно будем называть ее П-1) положила начало большому числу изданий и многолетнему обсуждению в печати «донесений» Гримовского. Второй раз этот источник был издан братом декабриста А. О. Кор-ниловича М. О. Корниловичем в 1834 г. под тем же названием7 (далее – П-2). Здесь сообщалось, что подлинник «с латинского перевода получен мною от бывшего казанского вице-губернатора, а ныне председателя новгородской гражданской палаты… С. К. Целова»8. П-2 существенно отличалась от П-1. Помимо отличий стилистического, синтаксического и грамматического характера, которые можно объяснить различиями в переводе, имелись и более важные разночтения.
Прежде всего, в П-2 появились два риторических выражения в речи В. Г. Годунова («Живые судьбы толикого множества мыслящих тварей», «Размыслите!») и обращение Гримовского в его втором донесении Сигизмунду III («Ваше величество! Спешу удовлетворить ожиданию Вашему!»). В П-2 было включено также отсутствующее в П-1 рассуждение об «ошибках Владимира», разделившего Русь на уделы: «Ошибки царя, – говорил В. Г. Годунов, – дорого стоят народу; посему-то потребны были века для уврачевания оных»9. Далее, в П-2 оказалось исключенным риторическое восклицание В. Г. Годунова: «Теперь спрашивается: где станет искать обиженное человечество справедливости, прямодушия, чистосердечия, когда сильные бесчестят звание свое насильственным ниспровержением коренных законов общежития?»10. Имеется ряд разночтений смыслового порядка Приведем несколько примеров существенных расхождений.
П-1
Борис Годунов «привлек» на свою сторону войско.
«Не говорю уже о земледельцах; не понимаю лишь, почему некоторые знаменитые люди столь чувствительны к славе происхождения и к блеску имени своего.»"
«…Итак, скажем чистосердечно: если злодеи могут быть награждены, то Борис Годунов достоин награды»"
П-2
Борис Годунов «подкупил» войско
«Не говорю уже о земледельцах, с недавнего времени придавленных железною рукою самовластия к земле, ими возделываемой…»12
«Итак, скажем чистосердечно: если злодеи могут быть награждаемы, то Борис Годунов достоин быть венчанным злодеем»14.
Третий раз «донесения» Гримовского появились на страницах журнала «Сын Отечества» в 1847 г. с примечаниями известного писателя К. П. Масальского под названием «Донесения секретаря посольства Голята Гримовского польскому королю Сигизмун-ду III о делах Московских с 1598 года и об избрании Бориса Федоровича Годунова, на престол Перевод с латинского»15 (далее – П-3). В предисловии редактор журнала писал: «Любопытный исторический материал, который не был известен Карамзину, но этот материал послужит подтверждением повествования нашего знаменитого историографа в X и XI томе его "Истории"»16. В послесловии к публикации содержалось обещание поместить разбор этого источника и говорилось: «Притом полагать можно, что Голят Гримовский, передавая письменно изустные речи, изложил их на латинском языке собственным своим слогом, с некоторыми реторскими прикрасами и изменениями»17.
Текст П-3 также отличается от П-2 и П-1 стилистикой перевода и содержанием. В целом П-3 повторяла П-1 и одновременно была как бы сокращением П-2.
Четвертый (и последний) раз «донесения» опубликовал О. М. Бодянский в 1858 г. под названием «Дипломатическое донесение Сигизмунду III, королю польскому о делах Московских Перевод с латинского»18 (далее – П-4).
П-4 существенно отличалась от всех предшествующих публикаций. Если П-1, П-2, П-3 можно считать краткой редакцией «донесения», то П-4 – редакция пространная. Здесь имелись многочисленные чтения, отсутствовавшие в предыдущих изданиях. Так, в речи В. Г. Годунова по П-4 читаем: «Царь есть первый гражданин в государстве»19; «В самом деле, что иное оставалось делать, когда у всякого было не более свободы, как сколько доставало сил к защищению оной? Борис Федорович был сильнее всех, и притеснение было естественным следствием его владычества»20. В. Г. Годунов в своей речи еще больше, чем в предшествующих публикациях, блистает знанием греческой и древнеримской мифологии и истории. Если, согласно первым трем публикациям, Борис Годунов творил произвол «подобно Андрею Шуйскому», то в П-4 – «подобно Сеяну» Если в первых публикациях Борис Годунов, как Ярополк (убивший своего брата Олега), плакал над трупом царевича Дмитрия, то, по «донесению» в П-4, В. Г. Годунов вместо этого восклицал: «И Цезарь плакал над головою Пом-пеевою». Здесь же В. Г. Годунов, рассуждая о тиранстве, говорит: «Калигулу не потому назвали тираном, что он в младенчестве своем убивал мух, но потому, что будучи уже властителем, поступал с людьми как с мухами»21.
В П-4 В. Г. Годунов высказал еще два любопытных соображения: «Коварство умеет подрядиться и под жертвенники; весы правосудия и кинжал, светильник веры и скипетр в вероломных руках его считаются одинаковыми орудиями, споспешествующими к произведению в действо предполагаемых намерений»22; говоря о причастности Бориса Годунова к убийству царевича Дмитрия, оратор продолжал: «Ссылаясь в этом на общее мнение, заменяющее своею важностию недостаточные в подобных случаях признаки достоверности; глас народный есть глас божий, сей громкий глас столь сильно поразил уже настоящего преступника, что он заботился уже об отводе оного. Не дорожа святостию законов касательно безопасности государства, он подкупил крымского хана Казигирея сделать нападение на столицу, чтобы русских заставить более заниматься угрожающею опасностию, нежели его преступлениями. Чего он хотел, то и сделалось: обратили внимание туда, откуда поднималась буря, сделали над нею несколько опытов: умысел открылся, исчез обольщающий призрак, обман стал очевиден, узнали лжеца и снова занялись прежним. Пытки и мучения не переменили образа мысли: они только свидетельствовали о слабости правосудия и стыде тирана»23.
Но П-4 существенно отличалась от остальных не только изложением речей В. Г. Годунова и Клешнева. Если в первых публикациях сопроводительные письма подписаны Г. Гримовским, то в П-4 автором донесений выступает польский дипломат Л. Сапега. Более того, написаны они на следующий день после избрания Годунова на царство, вследствие «тайного наставления, недавно из Варшавы нами полученного», тогда как П-1, П-2, П-3 составлены Гримовским на третий день после избрания Бориса Годунова, в соответствии с «данным мне наставлением». Иначе говоря, перед нами вроде бы два разных официальных документа, близкие по содержанию, поскольку рассказывают об одном и том же событии, но написанные разными авторами.
Необходимо отметить, что все публикации «донесений» Гримовского – Сапеги в качестве элемента археографического оформления содержали обширные исторические примечания. В П-1 таких примечаний «переводчика» дано 19, в П-2 – 12, в П-3 – 3, в П-4 – 14. Подавляющая часть примечаний П-2, П-3, П-4 восходит к примечаниям П-1, представляя собой либо их сокращенный вариант (например, без ссылок на источники), либо даже дословное повторение. Вместе с тем имеются и случаи отличия. Так, в П-3 помещены дополнительные примечания, отсутствующие в других публикациях: родословная Годуновых и рассказ о гонениях Бориса Годунова на митрополита Дионисия, взятые из «Истории» Карамзина. Ряд примечаний в П-4 носят более пространный в сравнении с примечаниями в остальных публикациях характер. Таковы примечания о намерении Годунова присоединить Россию к Польше, о смерти Н. Качалова и Д. Битяговского.
Интересно содержание примечаний, которые в П-1 носят наиболее продуманный, систематический характер: они никогда не противоречат в фактическом отношении речам Годунова и Плетнева, а, наоборот, подтверждают все сказанное ими (примечания о Гримовском как секретаре польского посольства, Мстиславских, Шуйских, Романове как советниках царя Федора Ивановича, опалах Вельского, Воротынского и т. д.); подавляющая часть примечаний содержит ссылки на источники: «Летопись о многих мятежах», «Ядро российской истории» Манкиева, так называемую «Подробную летопись», изданную Львовым, Никоновскую летопись, родословные и разрядные книги. Примечания тем самым придавали речам Годунова и Клешнева большую убедительность, достоверность.
Еще за три года до первой публикации «донесений» в «Северном архиве» они стали известны в кругах московских ученых. 13 ноября 1822 г. К. Ф. Калайдович, активно занимавшийся собиранием источников для богатейшей рукописной коллекции графа Н. П. Румянцева, сообщал ему: «На днях я имел удовольствие слышать чтение любопытнейших бумаг. Это донесения секретаря польского посольства Гримовского королю своему, веденные в продолжение 30 лет, относительно исторического и политического состояния России. Оригинальные, на латинском языке записки, принадлежат профессору Московского университета Василевскому, который приобрел оные в Польском Ярослав-це. В первой бумаге, которую читал г. профессор в доме его превосходительства Алексея Федоровича (Малиновского. – В. К.), содержатся две речи: Григория Васильевича Годунова против избираемого царем Бориса и другая – дьяка Клементия (так. – В. К), говоренная в его защиту. Обе исполнены силою чувств и выражений, но первая несравненно превосходнее.
В ней видно тонкое знание сердца человеческого и ясно изображены ухищрения правителя к достижению престола. Григорий Васильевич, обвиняя его в убийстве царевича Дмитрия, разрешает историческое сомнение в отношении сего важного происшествия»24.
Сообщение известного ученого живо заинтересовало Румянцева (его предок, боярин А. А. Матвеев, был одним из позднейших обличителей Бориса Годунова). Со свойственными ему в ученых предприятиях увлеченностью и решительностью граф 28 ноября 1822 г. просил Малиновского: «Описание, каковое мне сделал Константин Федорович Калайдович, рукописи, которую имеет в своих руках профессор г. Василевский, заставляет меня очень желать, чтобы ее перевод и издание с примечаниями не замедлились»25. В ответ на это 11 декабря 1822 г. Малиновский писал: «Издание рукописи, находящейся в руках профессора Василевского, не может вскорости последовать, ибо, как я примечаю, он поджидает появления в свет десятого тома "Истории" Карамзина, чтоб воспользоваться его сведениями для пояснения сего любопытного отрывка»26. Одновременно Малиновский поставил в известность о «донесениях» и Карамзина, который в это время приступил к работе над 10-м томом своей «Истории», посвященным Борису Годунову, и энергично разыскивал через Малиновского новые источники для своего повествования. 11 декабря 1822 г., получив от Малиновского информацию о наличии в Москве донесений Гримовского, он писал ему: «Выдуманные речи Григория Васильевича Годунова и Клешнина не прельщают моего воображения: пусть издает их г. профессор. У нас избрание Борисово описано весьма подробно в государственных бумагах»27.
Скептическое отношение Карамзина к «донесениям» Гримовского было поддержано и П. М. Строевым, который после их первой публикации выступил с критической статьей. По мнению ученого, «донесения» представляют собой «апокрифическое произведение», где отчетливо просматриваются «признаки подлога». Читателям не сообщено, «где, как и кем сыскана рукопись». Непонятно… каким образом автор «донесений» в течение нескольких дней смог написать и перевести на латинский язык такие большие речи, тогда не было «тахиграфов» (то есть стенографов), русские бояре не знали правил риторики. Допустим, размышляет Строев, Годунов приготовил речь свою заранее и Гримовский смог достать ее список, но как смог он записать речь Клешнева, произнесенную экспромтом? В «донесениях» имеется существенная ошибка: А. П. Клешнин назван Клешневым. Строев также замечает явно сфальсифицированный «слог» сопроводительного письма Гримовского к королю – его непохожесть на тогдашний и даже начала XIX в. язык дипломатических депеш. Явно «несообразен с духом времени» и язык речей Годунова и Клешнина. «Кроме того, что риторическая правильность в обеих речах, – пишет ученый, – не сходна ни с каким другим памятником того времени, Клешнин, например, опровергает ученым образом речь Годунова как оратор парламента», употребляя к тому же, вопреки всем известным письменным памятникам конца XVI – начала XVII в., слова и выражения, немыслимые для тогдашней речи русских, ибо те «не имели даже понятий, которые находим в мнимых речах Годунова и Клешнина»28. Откуда, например, в конце XVI в. могло появиться слово «мещанин», какое латинское слово соответствует русскому прилагательному «богатырский» и т. д. Все фактическое содержание речей Годунова и Клешнина полностью соответствует тому, что говорится в известных летописях, здесь нет ни одного какого-либо неизвестного исторического факта. «Из сего, – делает вывод историк, – видно, что речи составлены в новейшее время, в сходственность летописцев»29.
Заключая свой разбор, Строев замечает, что русский путешественник, может быть, действительно где-то нашел «донесения» Гримовского. «Но в наш век, – пишет он, – трудно заставить просвещенных знатоков истории верить выдумкам, ничем не подтверждаемым, не зарученным ученою критикою. По крайней мере, мы вправе почитать записки Гримовского подложными, пока подлинность их не докажется ясными и несомнительными палеографическими и историко-критическими доказательствами»30.
Строевский разбор «донесений» Гримовского представлял собой классический источниковедческий анализ, основанный на логических правилах критики памятников. Не случайно редактор «Северного архива», которого историк еще в начале своей статьи прямо обвинил в неразборчивости публикаций, ничего не смог ему противопоставить и был вынужден промолчать. Но как показали дальнейшие события, оптимизм Строева относительно недолговечной жизни подделки оказался преждевременным.
Вновь в печати сомнения в достоверности «донесений» Гримовского высказал в 1834 г. А. А. Краевский. В рецензии на П-2 он заметил, что речи Годунова и Клешнина, очевидно, являются выдумкой Гримовского, который в угоду Сигизмунду III, врагу Москвы, описал претендента на русский престол самыми черными красками. По мнению Краевского, Гримовский, придумав речи, вложил в них «такие мысли, такие соображения, такие цветы латинской риторики, которые не только тогда, но и спустя, может быть, сто лет после того, никому на Руси не могли прийти в голову. Притом же беспрестанные упреки в цареубийстве, в кознях, коварстве, тайных злодеяниях Бориса едва ли могли быть произносимы тогда столь гласно»31. Обратил внимание Краевский и на разительное отличие ораторского мастерства Годунова и Клешнина. Если речь первого очень эмоциональна и производит сильное впечатление, то второго – кратка и бесцветна. Трудно представить себе, чтобы присутствующие, выслушав ее, согласились с мнением Клешнина, как сообщал Гримовский.
Таким образом, Краевский, не отрицая подлинности «донесений», полагал, что они недостоверны, придуманы одним из очевидцев избрания Бориса Годунова на царство. Именно поэтому он заключал: «донесения» интересны тем, что наряду с другими свидетельствами конца XVI – начала XVII в. (М. Бэра, П. Петрея и т. д.) показывают существование в то время разных мнений о Борисе – «одни хотели в нем видеть изверга, другие видели мудрого благодетеля России»32.
Иначе были оценены «донесения» Гримовского – Сапеги в отечественной печати после их четвертой публикации. В рецензии «Библиографических записок» неизвестный автор подверг сомнению их подлинность. По его мнению, речи Годунова и Клеш-нина должны быть отнесены «к области риторических вымыслов; такие ораторские ошибки были не в характере нашего общественного устройства и не в духе образования, какое получали русские люди той эпохи»33. Кроме того, отмечал рецензент, в «донесениях» имеется ряд исторических несообразностей. Во-первых, следует учесть, что Сапега в 1598 г. не был в Москве, он приезжал сюда в качестве посла в 1584 г. и в 1600 г. Что же касается Гримовского, то о нем ничего не известно. По всей видимости, это – неудачное переложение фамилии секретаря польского посольства 1600 г. Е. Пельгржимовского. Он действительно оставил собственные записки, опубликованные в Гродно в 1848 г., но в них нет ничего похожего на рассматриваемые «донесения».
В заметке Н. В. Сушкова также отмечалось, что «донесения» по своей форме представляют «совершенное подражание классическим речам древних». Обращаясь к П-4, подписанным Сапегой, Сушков допускал возможность его авторства. Но, писал он, как осмелился Гримовский на следующий день отправить аналогичное донесение от своего имени, наконец, как объяснить «одинаковость выражений в двух русских переводах» разных донесений, хотя и повествующих об одном событии? Вопросы, поставленные Сушковым, подразумевали единственный ответ: «донесения» являются фальсификацией позднейшего времени34.
Бодянский, по существу, признал справедливость замечаний Сушкова и фальсифицированный характер «донесений». Однако, подчеркнул Бодянский, от этого «донесения» не утрачивают своего исторического значения. Необходимо выяснить, какие побуждения руководили автором фальсификации, почему он высказал именно в такой форме и именно такие мысли о Годунове. «Решение такого вопроса, – продолжал Бодянский, – может повести к некоторым плодотворным соображениям об отношении Польши к нам вообще, духа польского народа, в особенности высшего сословия, духовенства и пишущего люда. Тогда цель этого сочинения не трудно будет открыть. Еще больше: я даже того мнения, что оно никогда не было писано по-латыни и едва ли даже по-польски кем бы то ни было, Сапегой ли, секретарем Ли его Голятом Гримовским… С этой точки зрения и "Дипломатическое донесение" может быть историческим материалом, что и имелось мною при печатании его»35.