На наш взгляд, фальсификатор пользовался еще одним источником при фабрикации подлога. Еще в XVIII в. в Европе стало известно сочинение Веспасиано да Бистиччи «Жизнеописания замечательных людей XV века». Среди прочих здесь было помещено и жизнеописание герцога Урбинского Федерико. Веспасиано да Бистиччи, рассказывая о жизни своего героя, писал, что тот не только хорошо владел ремеслом воина, но и знал латинскую, греческую литературу, теологические сочинения. Желая приобрести светское образование, Федерико «прочел и часто перечитывал поэтов и исторические сочинения Ливия, Саллюстия, Квинта Курция, Юстина, комментарии Цезаря, которые без конца восхвалял; прочитал все сорок восемь жизнеописаний Плутарха в разных переводах; Эмилия Прода, Корнелия Тацита, Светония «Жизнь двенадцати цезарей…». Безмерно почитая латинских и греческих авторов, как духовных, так и светских, он замыслил то, что тысячу лет не замышлял ни один из государей, а именно: устроить библиотеку… В этом деле он пошел по тому пути, по какому должен идти всякий, кто желает собрать достойную и ярославленную библиотеку: он начал с латинских поэтов, а также с комментариев к ним, если были таковые; потом собрал всех ораторов, все их произведения, все сочинения Туллия и латинских авторов, все наилучшие грамматики, так что не осталось ни одного латинского писателя, которого бы он не заказал для своей библиотеки. Затем он собрал все истории, какие можно найти из латинских авторов, и из греческих тоже, переведенных на латинский язык. Что касается моральной и естественной философии, как латинской, так и переведенной на латынь с греческого, то не было ни одного автора, которого бы герцог не приобрел для своей библиотеки. У него были все произведения отцов церкви на латинском языке. И какие сочинения! Какие книги! Какое исполнение! Особенность же этой библиотеки, равной которой мне нигде не приходилось встречать, в том, что все писатели, как духовные, так и светские, все сочинения, как оригинальные, так и переведенные, представлены в ней целиком, до последней страницы»50.
Нетрудно заметить параллели в «Записке анонима» и рассказе Веспасиано да Бистиччи. Герцог Урбинский, воин-библиофил, оказался как бы прообразом некоего могущественного московского царя – собирателя древних греческих и латинских авторов.
Итак, из всего сказанного мы можем сделать теперь уже безусловный вывод о фальсифицированном характере «Записки анонима», написанной на основе «Истории» Карамзина. «Записка анонима» подчеркивала прокатолические симпатии некоего московского царя и в этом отношении не только развивала соответствующий рассказ Карамзина, но и полемизировала с той его частью, которая указывала на интерес русского общества к греческой духовной культуре.
Кто же мог быть автором этой фальсификации? Ответ на этот вопрос напрашивается сам собой: Дабелов. И дело здесь не только в том, что фальсификатор решил поспорить с Карамзиным, изобретя для этого столь оригинальную форму. Им руководили и более прозаические интересы.
Уже ко времени появления «Записки анонима» в зарубежных ученых кругах сложилось твердое убеждение о наличии в хранилищах России ценнейших древних рукописей на греческом и латинском языках. Оно сформировалось прежде всего благодаря трудам профессора Маттеи. Саксонец по происхождению, он в 1772 – 1784 гг. и в 1804 – 1811 гг. жил в России, активно занимаясь изучением греческих и латинских рукописей, хранившихся в Синодальной библиотеке. Его классическое многотомное описание греческих рукописей этой библиотеки не потеряло своего научного значения до сих пор. Вышедшее в свет в 1776 – 1895 гг. в Лейпциге, оно породило среди европейских ученых серьезные надежды на возможность открытия в библиотеках и архивах России классических раритетов. Здесь упоминались произведения Галена, Гесиода, Плутарха, Пиндара, Софокла, Страбона. Эти надежды разделял и Дабелов. Напомним, что 19 октября 1819 г. он обратился к попечителю Дерптского университета с предложением издать на казенный счет «Guris eivilis» и через два года получил на это субсидии от министра духовных дел и народного просвещения. Но Дабелова опередили с аналогичной публикацией в Германии, и поэтому 26 ноября 1822 г. он официально попросил прекратить субсидировать его издание. Отметим совпадение во времени появления «Записки анонима» и выхода публикации в Германии, на которую Дабелов написал разгромную рецензию, отмечая ее неполноту. Судя по первому известию о «Записке анонима», в ней перечислялись только рукописи исключительно юридического содержания. Иначе говоря, Дабелов подчеркивал, чем могла бы обогатиться вышедшая в Германии книга в случае, если бы ее издатели обратились в русские хранилища. «Записка анонима» как бы подтвердила это.
Немало значила «Рукопись профессора Дабелова» и для Клос-сиуса. Воодушевленный своими архивными находками в Италии, он после приезда в Дерпт обратил внимание на русские хранилища. В 1824 г. Клоссиус установил связь с организатором и главой русских археографов графом Н. П. Румянцевым, рисуя ему заманчивый план «сделать путешествие по всей России и первым плодом оного издать полное описание состояния всех в России библиотек и хранящихся в них сокровищ, подобно тому, как поступил Блуме в отношении к библиотекам итальянским»51. В руках Клоссиуса «Рукопись профессора Дабелова» становится чрезвычайно важным документом, призванным заинтриговать уже русское правительство возможностью уникальных находок. В 1825 г. Клоссиус добился своей цели – «высочайшего дозволения» на осмотр русских хранилищ52.
Знал ли Клоссиус, что в его руках находится фальшивый источник? Думается, что знал, а возможно, даже и приложил руку к его «пополнению» новыми данными. Иначе трудно объяснить тот факт, что в 1825 г. Клоссиус «Записку анонима» прямо назвал описью библиотеки великого князя Ивана III. Откуда такая уверенность, если из «Рукописи профессора Дабелова» невозможно понять, с каким царем имел дело дерптский пастор? Можно, конечно, предположить, что Клоссиуса ввел в заблуждение профессор Дабелов. Но тогда совершенно невозможно объяснить, почему Клоссиус в своей статье 1834 г., где подробно сообщено о «Записке анонима», полностью обошел вопрос о том, к какому времени следует отнести свидетельство анонима. В контексте названия этой статьи («Библиотека великого князя Василия (IV) Иоанновича и царя Иоанна (IV) Васильевича») «Записка анонима» опять же представлена как вневременной документ, равно относящийся к царствованию и Василия III, и Ивана Грозного. Видимо, осознавая это, Клоссиус осторожно заметил (обнаруживая прекрасное знание всех фактов об этих библиотеках по «Истории» Карамзина): историограф безосновательно полагает, что «библиотека князя Василия собрана отчасти древними великими князьями, отчасти привезена в Москву великой княгиней Софиею из Рима; сие последнее происхождение приписывается Карамзиным также библиотеке царя Иоанна IV, вовсе не упоминая, впрочем, о связи ее с библиотекою его родителя»".
«Рукопись профессора Дабелова», безусловно, одна из наиболее мастерски выполненных фальсификаций. Ее автор не пошел по пути выдумывания новых фактов или механической «склейки» кусков, частей текстов подлинных источников. «Записка анонима» составлена по ассоциативному принципу. Отталкиваясь от действительных исторических фактов (предложение Ивана Грозного пастору Веттерману перевести какую-нибудь книгу его библиотеки, приглашение через Шлитта четырех немецких «феологов», свидетельство Максима Грека о великокняжеской библиотеке и т. д.), автор фальсификации создал документ, в котором читатель вроде бы находил факты, действительно имевшие место в прошлом. Но все содержание «Записки анонима» оказалось как бы покрытым дымкой неопределенности. В значительной степени именно это обстоятельство и обеспечило ей длительную, более чем стошестидесятилетнюю жизнь как одного из источников сведений о таинственной библиотеке московских царей. Подделка описи библиотеки московских правителей еще раз подтверждает: в науке нет таких целей, которых можно было бы достичь обманом, даже если он основан на искренней вере и горячем энтузиазме.
Глава десятая
СУДЕБНЫЕ ПРЕНИЯ ПО ДЕЛУ ЦАРЯ БОРИСА
– Пусть присяжные решают, виновен он или нет, – произнес Король в двадцатый раз за этот день.
– Нет! – сказала Королева. – Пусть выносят приговор! А виновен он или нет – потом разберемся!
Льюис Кэрролл Алиса в Стране чудес
И загремели за его дела Благословенья и – проклятья!…
К. Рылеев. «Борис Годунов»
В 1825 г. на страницах журнала «Северный архив» под названием «Записки о делах Московских, веденные с 1598 года Гримовским и представленные Сигизмунду III, королю польскому» были опубликованы тексты двух донесений секретаря польского посольства в России Голята Гримовского с записями речей боярина В. Г. Годунова и окольничего А. П. Кле-шнева, произнесенных ими в доме патриарха во время избрания на царство Б. Ф. Годунова1. В сноске к публикации редактор журнала Ф. В. Булгарин сообщал читателям: «Сия статья найдена в Варшаве одним русским путешественником и переведена им с латинского языка. Мы обязаны почтенному А. М. Спиридову (один из сыновей сенатора и генеалога М. Г. Спиридова – Андрей, Алексей или Александр. – В. К.) за сообщение оной в наш журнал, но, не видав подлинника, не ручаемся в достоверности исторической»1.
Первое донесение содержало пересказ речи В. Г. Годунова. Почти шесть недель, говорил он, прошло со времени смерти царя Федора Ивановича. Сегодня наступил день решительного выбора нового царя. От того, кто станет им, зависит судьба государства. Вас, обращался В. Г. Годунов к присутствующим, ожидает проклятие потомства, если «вручите благоденствие граждан беспокойному честолюбцу, свирепому тирану, замышляющему возвыситься подобно богам древнего идолопоклонства единственно для того, дабы попирать ногами законы и человечество»3.
Весь пафос своей речи В. Г. Годунов обращает на обличение Бориса. Он прослеживает жизненный путь претендента на царский престол. «Счастье» Бориса началось при Иване Грозном, благодаря родственным связям с царским домом, недостатку здоровья и благодушию наследника Грозного – царя Федора. Как, спрашивает оратор, его родственник смог пробиться сквозь «ряд особ, сияние престола окружавших, последнею волею Грозного определенных к тому, дабы направлять» царя Федора Ивановича, и стать фактическим главой огромного государства? И отвечает, что только с помощью беспощадного уничтожения всех, кто стоял на его пути к царскому престолу.
Сначала, продолжал В. Г. Годунов, Борис «поколебал» доверенность к опекунам, советникам Федора Ивановича, затем выдумал опасности, «могущие произойти от единодушия трех мужей», наконец, использовал свой «обширный ум». Результатом этого стали удаление от государственных дел князей И. ф. Мстиславского, И. П. Шуйского, боярина Н. Р. Романова-Юрьева и приближение к царю сонма проходимцев Пятнадцать лет «свирепствовало сие адское чадо» – Борис как ближайший советник царя. Подозрения, клевета, доносы, выдуманные им несправедливые законы поселили «порчу» в народных нравах – «показались неслыханные пороки, открылись черные преступления, появились новые роды злодейств».
Боярин приводит конкретные примеры злодеяний, совершенных Борисом, Претендент на царский престол воспользовался доверчивым характером князя Б. Я. Вельского, спровоцировал его в 1584 г. на бунт, а затем обвинил в «домогательстве» царской власти. Он убедил Федора Ивановича отправить вдовствующую царицу в Углич, объясняя, что это предупредит бунты, подобные выступлению Вельского Борис «обнадежил» своим расположением вдову ливонского короля Магнуса Марию Владимировну, жившую в Пильтене, и, воспользовавшись ее возвращением в Россию, вынудил ее постричься в монахини, а затем убил ее дочь, возможную претендентку на царский престол
Каждое государственное преступление Бориса Годунова, заключал его обвинитель, служило ему ступенькой для восхождения к трону. Любая попытка пресечь злодеяния немедленно жестоко каралось. Так, например, случилось в 1585 г., когда «первейшие чиновники», поддержанные жителями Москвы, решили отравить Бориса, но были разоблачены и обвинены в оскорблении царя. Последствия оказались для них печальными' Ивана Мстиславского заключили в монастырь, князей Воротынских сослали, а Иван Шуйский был вынужден мириться с Борисом, расплатившись «головами своих доброжелателей»
После этого антигодуновская оппозиция решила действовать иначе. Ссылаясь на бесплодие царицы Ирины, сестры Годунова, она обратилась к Федору Ивановичу с просьбой расторгнуть брак. Тем самым появилась возможность порвать родственную связь Бориса с престолом. Для него это был один из самых опасных моментов. Но хитрость царского шурина оказалась сильнее замысла честных москвичей Годунов сумел убедить митрополита высказаться против развода, ссылаясь на то, что имеется законный наследник царской власти – царевич Дмитрий. Федор Иванович согласился с мнением митрополита.
Портрет Бориса Годунова.
Тогда митрополит Дионисий и архиепископ Крутицкий Вар-лаам прямо обратились к царю с просьбой об ограничении власти его шурина. Однако и на этот раз Борис убедил царя в том, что оба иерарха – льстецы и лицемеры, опасные проповедники, нарушители порядка. Смелые пастыри после этого были заключены в монастыри.
С тех пор власть Годунова укрепилась еще больше. От царской она отличалась «только именем, но в неимении сего единого, ему казалось недоставало всего, и, обладая всем, он думал, что не имеет ничего». Путь к трону ему преграждал царевич Дмитрий, и Борис решил его убить. Предварительно злодей распустил слух о жестокости наследника, чтобы сделать царевича ненавистным в глазах народа. «Время обнаружило ехидну, – говорит В. Г. Годунов, – обстоятельства открыли завесу, под коею таилось черное сердце. Собственное признание мучимых совестью убийц, жестокое наказание жителей Углича, с жаром свидетельствовавших об истине исследуемого преступления, принужденное пострижение матери царевича и заточение братьев ее не дозволяют ни мало сомневаться о имени чудовища, обагрившегося невинною кровью… наследника российского престола»4.
Не признает оратор и патриотизма Бориса Годунова, обвиняя его в том, что он, мечтая стать польским королем, был готов «превратить царство Московское в область Польского».
После того как В. Г. Годунов закончил свое выступление, пишет Гримовский во втором донесении, «в то самое время, когда всеобщее негодование, живо на лицах сынов отечества изобразившееся, и громогласный ропот, грозными выражениями изъявляемый, явно обнаруживали чувствования присутствующих москвитян», взял слово «в защиту своего покровителя окольничий А. П. Клешнев».
Слава, начал он, не нуждается в защите от клеветы. Но невозможно и молчать, когда всенародно поносится благодетель государства, возможно, для сведения личных, родственных счетов. Нет ничего необычного в том, что карьера Бориса Годунова началась при Иване Грозном. «Природа, – говорит Клешнев, – украсила юного Бориса душевными и телесными качествами; необычайное, с детских почти лет обнаружившееся в нем устранение от забав, свойственных юношеству, остроумие, расторопность и осмотрительность его при дворе удостоены были внимания Грозного и вкупе справедливейшего из царей»5. Годунов затем стал другом Федора Ивановича, а дружба требует доверенности.
Результаты такого союза справедливого монарха и умного, деятельного советника не заставили себя ждать. «Благодеяния полились от престола на достойнейших, и действительное правосудие не зрело еще до него пред собою столь благоговейного поклонника, истина – подобного ему поборника, ревность – ревностнейшего защитника»6.
Клешнев требует более веских доказательств обвинений, предъявленных кандидату на российский престол. Иначе можно обвинить всякого человека в каком угодно преступлении, «потому единственно, что есть, были и будут являться между людьми преступники и злодеи» В частности, такими доказательствами не подтверждено обвинение Бориса Годунова в убийстве царевича Дмитрия. Среди нас, говорит оратор, находится В. И. Шуйский, руководивший следствием в Угличе. Зачем Борису Годунову нужно было проливать кровь, когда реальная власть была в его руках. Нет ничего странного в том, что царевич был отправлен в Углич, являвшийся его уделом. Если бы Борис Годунов сейчас находился среди нас, заключал Клешнев, он мог бы только с горечью признать, что все его усилия в обеспечении «славы России», благоденствия народа встречают теперь лишь неблагодарность, злобную зависть и клевету.