«О, я знаю, что вы хотите сказать, – промурлыкал Густав. – Вас удивляет этот флёр утонченной жизни, не так ли? Люди представляют себе такого рода вещи в образах отвратительной жестокости и смятения, прикладов винтовок, грубых солдат, грязных сапог – und so weiter[47]. Но начальникам известно, что господин Эмбер – человек искусств, поэт, натура тонкая, и было решено, что немного изысканности и чего-нибудь необычного при аресте, атмосфера светской жизни, цветы, аромат женской красоты могли бы скрасить это суровое испытание. Отметьте, пожалуйста, что я пришел в штатском. Быть может, это выглядит диковинно, согласен, но только представьте себе его чувства, если бы мои неотесанные помощники (он указал большим пальцем свободной руки в сторону лестницы) вдруг ворвались сюда и начали крушить мебель».
«Покажи профессору ту большую уродливую штуку, которая болтается у тебя в кармане, Густав».
«Скажи-ка еще раз?»
«Я говорю о твоем пистолете, разумеется», – сухо сказала дама.
«Ах вот о чем. Я тебя неверно понял. Но к этому мы вернемся позже. Не обращайте на нее внимания, профессор, она склонна преувеличивать. На самом деле ничего особенного, оружие как оружие. Обычная казенная вещица, номер 184682, десятки таких можно увидеть в любое время».
«Пожалуй, с меня хватит, – сказал Круг. – Не очень мне верится в пистолеты и – Ладно, неважно. Можете засунуть его обратно. Я хочу знать только одно: вы намерены забрать его прямо сейчас?»
«Ага», – сказал Густав.
«Я найду способ пожаловаться на эти чудовищные вторжения, – прорычал Круг. – Так больше продолжаться не может. Они были совершенно безобидной пожилой парой, и их здоровье оставляло желать лучшего. Вы непременно пожалеете об этом».
«Мне сейчас пришло в голову, – заметил Густав своей прекрасной спутнице, когда они шли по квартире за Кругом, – что перед нашим уходом полковник слегка перебрал шнапса, так что я сомневаюсь, что твоя сестренка к нашему возвращению останется совсем-совсем нетронутой».
«А я подумала, какую ужасно забавную историю он рассказал о двух моряках и barbok’е [разновидность пирога с отверстием посередине для растопленного масла], – сказала леди. – Ты должен пересказать ее господину Эмберу – он писатель и может вставить ее в свою следующую книгу».
«Ну, если уж на то пошло, то твой собственный прелестный ротик – », – начал Густав, но они подошли к двери спальни, и леди скромно осталась позади, когда Густав, вновь нашаривающим движением запустив руку в карман штанов, порывисто вошел в комнату вслед за Кругом.
Слуга отставлял от кровати midu [инкрустированный столик]. Эмбер с помощью зеркальца проверял состояние своего нёбного язычка.
«This idiot here has come to arrest you»[48], – сказал Круг по-английски.
Густав, который с порога спокойно улыбался Эмберу, вдруг нахмурился и подозрительно взглянул на Круга.
«But surely this is a mistake, – сказал Эмбер. – Why should anyone want to arrest me?»[49]
«Heraus, Mensch, marsch[50], – сказал Густав слуге, и когда тот вышел, обратился к Кругу: – Мы не в школе, профессор, так что, пожалуйста, используйте язык, который понятен всем. Когда-нибудь в другой раз я, может быть, попрошу вас научить меня датскому или голландскому; сейчас же, однако, я нахожусь при исполнении обязанностей, которые, возможно, отвратительны мне и мисс Баховен не меньше вашего. Посему я должен обратить ваше внимание на то обстоятельство, что хотя я и не прочь добродушно подшутить —»
«Постойте, постойте! – вскричал Эмбер. – Я знаю, в чем дело. Это потому, что я не открыл вчера окна, когда начали вещать эти очень громкие говорители. Но я могу объяснить… Мой доктор может засвидетельствовать, что я болен. Адам, все в порядке, нет причин для волнения».
Из гостиной донесся звук нажатия праздным пальчиком клавиши холодного рояля, и слуга Эмбера вернулся с носильными вещами, перекинутыми через руку. Лицо мужчины было цвета телятины; он старался не смотреть на Густава. В ответ на удивленный возглас своего господина он сказал, что леди в гостиной велела ему одеть хозяина, если он не хочет, чтобы его пристрелили.
«Но это же нелепо! – воскликнул Эмбер. – Я не могу взять и прыгнуть в свою одежду. Сперва я должен принять ванну, я должен побриться».
«В том приятном тихом местечке, куда вы направляетесь, есть парикмахер, – сообщил благожелательный Густав. – Вставайте-ка, ну же, вам, знаете, не следует быть таким непослушным».
(Что, если я отвечу «нет»?)
«Я отказываюсь одеваться, пока вы все на меня пялитесь», – заявил Эмбер.
«Мы не смотрим», – сказал Густав.
Круг вышел из комнаты и направился мимо рояля в кабинет. Мисс Баховен поднялась с рояльного стула и проворно догнала его.
«Ich will etwas sagen [Хочу кое-что сказать], – проговорила она и опустила свою легкую руку ему на рукав. – Только что, когда мы беседовали, у меня сложилось впечатление, что вы считаете нас с Густавом довольно глупыми молодыми людьми. Но это всего лишь его манера, знаете ли, постоянно отпускать witze [шуточки][51] и дразнить меня, а на самом деле я не такая девушка, за которую вы могли меня принять».
«Эти безделушки, – сказал Круг, касаясь полки, мимо которой проходил, – не представляют большой ценности, но он ими дорожит, и если вы положили в свою сумочку маленькую фарфоровую сову, которой я не вижу —»
«Профессор, мы не воры», – очень тихо сказала она, и, должно быть, у него было каменное сердце, ибо он не устыдился своих дурных мыслей, когда она стояла перед ним, узкобедрая блондинка с парой симметричных грудей, влажно вздымавшихся среди оборок белой шелковой блузки.
Он подошел к телефону и вызвал номер Гедрона. Гедрона не было дома. Он поговорил с его сестрой. После этого он обнаружил, что сидит на шляпе Густава. Девушка снова подошла к нему и открыла свою белую сумочку, показывая, что не украла ничего, имеющего коммерческую или сентиментальную ценность.
«Можете и меня обыскать, – с вызовом сказала она, расстегивая жакет. – Только чур не щекотать», – добавила притворно невинная, слегка вспотевшая немецкая девушка.
Он вернулся в спальню. Густав у окна листал энциклопедию, ища возбуждающие слова на «ч» и «в». Полуодетый Эмбер стоял с желтым галстуком в руке.
[47] И так далее (нем.).
[48] «Этот идиот пришел тебя арестовать».
[49] «Но это же наверняка ошибка. С какой стати кому бы то ни было меня арестовывать?»
[50] «Марш на выход, любезный» (нем.).
[51] Остроты, шуточки (нем.).