"Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

То есть, по мнению А. Н. Сахарова, Адальберт попросту солгал в своей хронике, написав, что на Русь приглашали епископа. Тогда, выходит, солгали и трое других немецких анналистов, записавших, независимо от Адальберта, то же известие. И тогда тот факт, что Оттон на протяжении двух-трех лет способствовал рукоположению сперва одного епископа для Руси (Либуция), а потом и второго (Адальберта), и направил их в чужое государство, выглядит вопиющим самоуправством. Неприкрытой попыткой «духовного завоевания» почти что грубой силой. Псы-рыцари на марше. Миссионеры-проповедники – это одно, но епископ, присланный со всем нужным штатом создавать национальную церковную организацию – это уже предприятие совсем другого уровня. Как мог Оттон пойти на такое в отношении чужого, абсолютно независимого от него государства, которое его о том не просило? Фарс, описанный в романе Бахревского, именно эту идею и воплощает, представляя миссию Адальберта как самоуправство Оттона и его посланца-епископа. На что русские князья, ничего такого не хотевшие, лишь взирают в изумлении, разиня рот, вместо того чтобы сразу указать наглецам на дверь.

Но в чем тогда будет «ложь» послов? Если они просили всего лишь о дружбе вообще, то в чем солгали? Или «ложь» послов все немецкие авторы придумали только для того, чтобы скрыть собственную ложь? Уж очень сложная авантюра получается, слишком много людей в нее будет вовлечено: от самого Оттона и двух архиепископов до скромных монастырских писателей, по совсем другим случаям упоминавших о рукоположении Адальберта в качестве русского епископа.

Однако конспирологические версии о фальшивом посольстве как будто совпадают с сообщениями анналов, что послы «солгали во всем». Но в чем именно «во всем»? Что их прислал русский народ? Что русский народ хочет креститься? И все это – ради получения посольских даров?

При желании понять это сообщение так прямолинейно, основания как будто есть. Но за этой историей могут стоять другие мотивы, чисто политические. Если их рассмотреть (помимо уже указанного), то станет очевидным, что посольство к Оттону с просьбой прислать епископа, вероятнее всего, было подлинным и просило именного того, о чем написано.

Я не могу судить обо всех мотивах пославшей его Ольги. Было ли для нее важно черпать лишь из одного источника, восточного, или другой, западный, тоже годился, какое значение она придавала вопросам «филиокве»[94], безбрачию священников и языку богослужения – этого мы не знаем. Ни дневников ее, ни писем не сохранилось. Однако поддается вычислению хотя бы один ее возможный мотив – политический. И в нем прослеживается весьма здравый и, главное, оправдавшийся расчет.

Послы от Елены, королевы ругов…

Эти мотивы исследованы А. В. Назаренко в разделе «Мудрейши всех человек»[95], с опорой на который я и описываю ход дальнейших событий.

Где-то в начале лета 959 года к Ольге в Киев прибыло ответное посольство от Константина Багрянородного. Убедившись, что Константин не смягчил свою позицию, она решает поискать нужное ей в другом месте и немедленно снаряжает посольство во Франкфурт, столицу Восточно-франкского королевство, где пребывал Оттон Великий. Наверное, Ольга сделала этот выбор не наобум: благодаря уже упоминавшимся регулярным торговым связям, а также связям со скандинавскими странами, она знала, что гамбургский архиепископ Адальдаг получил от папы римского право рукополагать епископов для новообращенных варварских стран и что им учреждены три епархии в Дании.

Русское посольство (увы, в этом случае мы ничего не знаем о его составе) прибыло во Франкфурт в октябре, но сразу повидать короля не смогло: тот был на войне, вел очередную кампанию против западных славян, христианизацией которых занимался очень упорно и вполне успешно (они вновь отпали от христианства после его смерти). Послам пришлось около двух месяцев подождать.

На Рождество король вернулся во Франкфурт, посольство принял благосклонно и тут же исполнил просьбу: некий монах от Святого Альбана, по имени Либуций был рукоположен в качестве епископа для Руси. Но сразу, вместе с посольством, он отослан не был. Можно предположить, что предлогом послужила необходимость подобрать для него «кадры» и всю необходимую утварь. На самом деле причина задержки была политическая.

Дело в том, что в игру вмешалась судьба и спутала расчеты. В начале ноября этого же 959 года умер Константин Багрянородный. Иоанн Скилица оставил довольно подробное описание его смерти. Драматичный этот рассказ имеет смысл привести из источника:

«Роман, сын императора Константина, уже достигши зрелого возраста (Роману был 21 год – Е.Д.), не мог далее терпеть, видя, как неудачно ведутся дела под управлением его отца, и замышлял устранить его путем яда с ведома своей жены (Феофано – Е.Д.), взятой из харчевни. Когда Константин захотел принять слабительное лекарство, ему приготовили содержащий яд напиток и стольнику Никите поручили налить его для питья императору. Желая принять этот напиток у святых икон, случайно или умышленно Константин поскользнулся и пролил большую часть, остальное же выпил; напиток казался не действующим и безвредным, поскольку при столь малом количестве потерял присущую ему силу. Тем не менее Константин не мог преодолеть действия яда и после того, как яд проник в его тело, он стал себя плохо чувствовать».

Далее рассказывается, как Константин ездил на гору Олимп, якобы заручиться молитвами святых старцев перед очередным походом на Сирию, а на самом деле – чтобы повидаться со своим другом, проэдром Феодором, и договориться и низложении патриарх Полиевкта – тот своей несгибаемостью попортил императорам много крови. Там Константин разболелся, но сумел вернуться в столицу и здесь умер 9 ноября, в возрасте 54 лет. Скилица приводит очень красочную деталь его последних дней:

«За несколько дней до его кончины с наступлением вечера долгое время падали камни сверху на его дворец и, падая с большим шумом, произвели большие разрушения. Думая, что камни сбрасывались с верхних этажей Магнавры, он приказал поставить там стражу на много ночей, чтобы схватить кого-либо из дерзнувших совершить это. Однако он не постиг, что напрасно старался: ведь это происходило не от людей, но по соизволению высшей силы».

Едва ли над дворцом шел упорный метеоритный дождь. Скорее всего, падающие с неба камни мерещились бедняге Константину в предсмертном бреду, и ничего удивительного: все 54 года своей жизни он прожил с ощущением смертельной опасности, затаившейся совсем рядом. Несчастливой была история его рождения, еще беспомощным младенцем он уже нажил себе врага в лице патриарха Николая; в раннем детстве родной дядя умышлял на его физическую полноценность, всю молодость его угнетал узурпатор-тесть с его четырьмя сыновьями; а под старость отравил родной сын – по крайней мере, по принятой в то время версии. И впрямь, позавидовать нечему.

Так или иначе, власть перешла к Роману Константиновичу. Этот человек был куда больше озабочен своими развлечениями, чем государственными делами, однако протокол знал. Немедленно он разослал, как положено, письмо о своем воцарении должностным лицам по стране и всем значимым зарубежным партнерам. В том числе и к Оттону, и его послы прибыли во Франкфурт уже на Рождество того же года.

Можно представить, какие сцены там разыгрались, полные скрытого – а может, и открытого – драматизма. Русы увидели греческое посольство и узнали, что Константин, их непримиримый внешнеполитический партнер, умер. Греки увидели русов, узнали, зачем те прибыли, и воочию убедились, к каким последствиям привела непреклонная политика Константина. Византийской церкви грозила опасность навсегда потерять Русь, которая, отпав от восточных престолов, усилит позиции престола римского.

Прямо здесь эти два посольства могли лишь обменяться своими новостями – ни на что другое у них пока не было полномочий. Но я думаю, что русы поспешили домой, неся своей княгине важнейшую новость о переменах международной обстановки.

Не следует забывать и об Оттоне, при дворе которого все это произошло. Он имел в Византии свой немаловажный интерес. Уж давно германские короли стремились к императорскому статусу и имели на него все формальные основания – в том числе и богатые заслуги по христианизации язычников, то есть славян и датчан. Помазать Оттона в императорское достоинство мог римский папа, но признание титула Византией было для него очень важно. На тот момент в ойкумене существовало только два носителя императорского достоинства: византийский цесарь и хазарский каган. (Еще Петр Болгарский формально был цесарем, но едва ли это все принимали всерьез.) Дни каганата были сочтены: никто не знал, разумеется, что не пройдет и десяти лет, как он будет сокрушен этими самыми русами, но что могущество его давно в упадке, всем было очевидно. Для полного обладания императорским достоинство Оттону было желательно признание со стороны Константинополя, и ради этого он, пожалуй, мог поступиться честью стать христианским просветителем Руси. Одним варварским племенем больше, одним меньше – для него было не так важно.

И сложилась ситуация, когда сразу две стороны могли играть на интересах, связывающих две другие стороны. «Шантажируя» греков Русью, Оттон мог добиваться признания себя императором. Русь, в свою очередь, могла добиваться своего от греков, угрожая в противном случае предаться римской церкви. И только Роману предстояло выбрать, кто из них для него важнее.

Итак, зимой в начале 960-го года русы уехали домой, с важными новостями, но без епископа Либуция. То, что он с ними не поехал, уже будучи посвящен в сей сан, было удобно всем трем сторонам: Оттон мог угрожать грекам его будущей отправкой, русы тем же грекам – его принятием, но и греки, пока немецкий епископ на Русь не прибыл, еще ничего не потеряли. И в общем не важно, чем эту задержку объяснили, но широкой огласке причина не предавалась. Рукоположение же Либуция привело к внезапному обострению отношений между Германией и Византией, до этого, при Константине, довольно мирных.

На следующее лето греческие послы должны были прибыть в Киев, дабы уведомить и перемене власти в Константинополе. Об этом посольстве упоминаний нигде нет, но его наличия требовал международный протокол: все внешние партнеры должны были быть официально уведомлены, кто теперь занимает Соломонов трон. Благодаря посольству в немцы Ольга к тому времени знала, что произошло и с чем ей предстоит иметь дело. Вероятно, русская сторона заранее продумала свою новую политику. А Роман явно был склонен к соглашению гораздо больше, чем его отец. Во-первых, он уже воочию убедился, что если не пойти навстречу русам, то их души достанутся папскому престолу. Во-вторых, одним из первых его важных государственных дел был поход ради отвоевания Крита, которым перед тем полтора века владели арабы и, пользуясь им как базой, постоянно причиняли страшные разорения имперским территориям. С этим было решено покончить, в подготовку кампании вложили огромные ресурсы, как материальные, так и людские. И от русов грекам нужны были две вещи:

1. Гарантия, что русы не явятся опять под стены Царьграда, пока весь флот будет у Крита;

2. Особую актуальность приобрел вопрос о военной помощи.

Момент для греков и правды был тревожный: умер последний из тех василевсов, кто подписывал последний (Игорев) договор с русами о мире и дружбе; подрос Святослав – наследник Олега и Игоря, и уж верно он был не прочь отличиться, как они, тоже взять добычу, дань и ратную славу. Смерть Константина, возможно, и давала ему формальное основание для такого похода – ведь между собой Роман и Святослав никаких договоров еще не заключали, между ними сейчас было состояние «немирья», что означает не войну, но отсутствие мирных соглашений. И уж верно, русская «партия войны» увидела этот очень, очень удобный случай взять с Царьграда свою дань, пока военный флот будет на Крите, а сухопутные силы – в Сирии.

Чтобы предотвратить набег и удержать Русь в сфере своего духовного влияния, Византии неизбежно пришлось бы идти на уступки.

Но увы, об этих переговорах мы не имеем ровно никаких данных, и о достигнутых соглашениях можем судить лишь по последствиям: что в ближайшем будущем произошло, а что – нет.

Итак, Роман хотел гарантий мира – он их получил, на данном политическом отрезке Святослав под Царьград не ходил. Роман хотел военной помощи – ее он тоже получил: в составе Критского корпуса были какие-то «русские конники», хотя ничего более конкретного о них неизвестно. А получить русских наемников Роман мог только с согласия русского князя, так записано в Игоревом договоре.

Чего хотели русские князья? Думаю, здесь цели Ольги и ее сына несколько разошлись. Ольга хотела получить инструменты для церковного строительства, но Святослав этого ее желания не разделял. Это их противоречие отразилось в летописных легендах об их спорах по части крещения верхушки и народа. Зато Святослав хотел свободы действий в своей борьбе с каганатом, до его первых кампаний в этом направлении оставалось всего несколько лет. И Святослав, в отличие от своей матери, желаемое получил – Византия не вмешивалась в его борьбу с каганатом до тех самых пор, пока он не зашел слишком далеко и не стал угрожать ее мягкому подбрюшью в восточном Крыму.

Видимо, помимо дипломатической борьбы с греками, в это самое время Ольга и Святослав вели некую борьбу между собой. Каждый гнул свою линию: она – церковную, он – военную. И вероятно, дружинная знать, воодушевленная блестящими перспективами, которые открывали замыслы Святослава, поддержала именно его. Христианство как направление державной политики стало просто неактуально на том пути внешней экспансии, на который вступала Русь под водительством своего молодого боевитого князя. И Ольга потерпела поражение в этой внутренней борьбе: требования прислать епископа из Константинополя и прочей помощи в церковном строительстве греческим послам больше не выдвигались. Мы делаем этот вывод из того факта, что церковное строительство на Руси началось только при Владимире.

[94] Буквально «и от Сына», вопрос о том, может ли Дух Святой исходить только от Бога-Отца, или от Отца и Сына. Стало одним из важнейших противоречий в догматах между восточным христианством и западным.

[95] В книге «Древняя Русь на международных путях».