– Он украл!
– Змей, говорите? – Эскиль приблизился к камню и постучал по нему острием копья. – Эй, змей ползучий! Люди говорят, ты моего бычка унес! Умел унести, умей ответ держать! А ну выходи!
Несколько мгновений было тихо, доносился лишь возбужденный гомон толпы.
– А он правда выйдет? – прозвучал отчетливый детский голос; видно, какое-то чадо взяли к камню в первый раз.
Ответить ему родичи не успели: на поляну и толпу обрушился громкий свист, тут же перешедший в полурев-полувой. В толпе раздались крики нешуточного испуга, ряды дрогнули, словно люди порывались бежать прочь. Два-три чада заплакали, но даже те, кто присутствовал при этом действе уже десятки раз, с трудом сохранял спокойствие. Спросил бы этих чад кто-нибудь тридцать лет спустя: они бы с чистой душой подтвердили, что не только слышали змея, выходящего из-под камня, но и видели.
Из-за камня показался змей… Толпа снова дрогнула и подалась назад. Змей был вроде бы невелик собой – не больше человека, но, окутанный темной шкурой, сплошь в лохмотьях вроде чешуек, казалось, не имел определенной величины. Покачивались и позвякивали нашитые на шкуре железные пластинки. Морда у змея была жуткая – черная, с выпученными белыми глазами и зубастой пастью шириной во всю голову.
– Вот он я-а-а-а… – прошипел-прорычал змей. – Кто меня звал?
– Я тебя звал! – отважно заявил Эскиль. – Ищу бычка моего красного, говорят, ты унес. Отвечай – правда?
Змей захохотал:
– Я унес! Был бычок твой, стал мой! В один присест проглочу! Да и добрым молодцем закушу!
– Отдавай бычка, гадина ползучая! Иначе буду с тобой биться!
– Напугал! Не боюсь я тебя! Одолею – и тебя самого съем, а жену и детей в полон возьму!
Змей погрозил жердью, на которую опирался, стоявшей напротив него Хельге с детьми, и взоры толпы на миг метнулись к ним. Каменная Хельга стояла с невозмутимым видом, какой не посрамил бы и саму Фригг, мать асов. Уже раз пятнадцать она наблюдала эту «борьбу за бычка со змеем», и никому, даже мужу, не рассказывала, что змеиный шип пробуждает в ней память о той давней ночи, когда она услышала его впервые и когда он стал предвестьем немалых бед и тревог.
– Сперва одолей!
Эскиль шагнул навстречу змею, древко копья столкнулось с длинной жердью. Противники закружили по поляне, обмениваясь ударами. Эскиль был немолод, но змей был по-настоящему стар; его движения казались тяжеловесными, неловкими, к тому же он хромал. Эскиль преследовал его и теснил, змей пытался уклоняться от ударов. Так они трижды обошли поляну по кругу, потом Эскиль прижал противника к камню, изловчился и ткнул копьем в шкуру. Змей издал еще один вопль – такой громкий и жуткий, что Вефрид зажала руками уши, – и со звоном рухнул под камень. Подергался немного на земле и затих.
– Ну вот и нету больше змеюки злобного! – провозгласил Эскиль, поставив конец древка на распростертого черным кулем противника.
Его речь почти потонула в восторженных криках толпы, но все и так знали, что будет дальше. С поляны уходили в воду мостки, длиной шагов в десять, возле них стояла большая лодка. Эскиль, его сыновья, еще двое-трое уважаемых мужчин вошли в лодку, разобрали весла и пустились через озеро, к зеленеющему неподалеку островку. На том островке и пасся с самой весны красный бычок, которого выкармливали нарочно для этого дня; сам хранитель камня возил ему сено на островок, будто на тот свет. И теперь пришло время его оттуда вызволить.
В суете толпы никто не заметил, как змей уполз из-под камня на другую сторону, в заросли, и скрылся…
Бычка привезли с острова и под радостные крики повели на самое высокое место берега. Там стоял каменный идол, шириной не больше локтя, поднятый на толстой дубовой колоде так, что смотрел на толпу снизу. Идол этот достался нынешним жителям волости, словенам, от каких-то неведомых племен, обитавших здесь задолго до них. Как рассказывали, он сам, весь обросший мхом, заговорил с ловцом, который случайно наткнулся на него в лесу, велел поставить себя на горке у озера и обещал в обмен на жертвы заботиться о благополучии людей. С тех пор он, правда, человеческим голосом больше не говорил. Словены в нем видели Перуна, хотя неведомые древние ваятели придали камню совершенно явное сходство не столько с человеком, сколько с той его частью, коей обеспечивается мужчиной продолжение рода[731].
Перед идолом Эскиль и словенские старейшины зарезали бычка, а Хельга, обмакнув в кровь пучок можжевеловых веток, обмазала камень кровью. Голову бычка отделили и возложили перед колодой, тушу разделали и унесли, чтобы разложить по котлам, где уже кипела вода. Хельга и ее дочь стояли перед идолом: люди по очереди подходили к ним, и они можжевеловой веточкой наносили по кровяному мазку каждому на лоб – для долгой жизни и удачи, детям на щеки – для здоровья. Сейчас Вефрид не казалась слишком юной: на лице ее отражалось полное сознание важности этого дела, на впалых щеках и высоких скулах проявился тонкий румянец.
Пока мясо варилось, над Змеевым озером стоял гул и шум движения. Состязания мужчин в честь Перуна начинали парни, и не просто так. Говорят, что в Перунов день открываются волчьи норы и молодые волки начинают нападать на скот. Отроки же сегодня сбивались в «волчьи стаи», которым предстоит на всю зиму уйти из дома и жить в лесу, добывая себе пропитание ловлей дичи и рыбы. Каждый показывал, на что годен, чтобы попасть к тому вожаку, кого считал наиболее удачливым и справедливым. Оба сына Эскиля тоже проводили зимы не дома: Рагнар уже трижды, а Хавстейн – пять раз. Восемнадцатилетний Хавстейн прошлой зимой возглавлял собственную ватагу, готовясь к тому, что вслед за отцом будет когда-нибудь возглавлять Видимирскую волость. Внешне он был похож не столько на своего светловолосого отца, сколько на дядю по матери, Хедина сына Арнора: такой же высокий рост, худощавое, но крепкое сложение, темно-русые волосы, продолговатое лицо с очень высоким, широким прямоугольным лбом. Глаза большие, как у матери, были глубоко посажены. Хавстейна нельзя было назвать красавцем, но ему придавало привлекательности выражение спокойного достоинства, уверенности, какое отличало и его дядю, и деда.
Парни состязались без оружия, просто на кулаках. Вожак подбирал пары, чтобы двенадцатилетний не выходил биться с семнадцатилетним. В ватагу Хавстейна пожелал попасть и Коль. Удачная зимняя охота – по десятку лисьих, куньих, бобровых шкурок – могла бы дать двум загадочным бродягам средства завести свое хозяйство, поставить избу, купить скота, расчистить делянку под рожь, еще через год-другой – и жениться. По возрасту Коль превосходил всех неженатых парней, его ровесники составляли ватагу женатых молодцев: они не покидали избы на всю зиму, но бывало, проводили на лову по несколько дней, устраивали облавы на волков и крупную дичь. Но своего хозяйства у Коль не было, не было и родни, кроме старшего брата, а потому оба они, несмотря на возраст, в доме Эскиля жили на правах «отроков».
Отмыв чаши и ножи от жертвенной крови, Хельга уселась возле длинного костра, где в подвешенных котлах варилось мясо. Девушки и дети пошли покуда в ближний черничник и малинник, но Вефрид задержалась возле старшего брата. Как и многим, ей было любопытно поглядеть на состязания отроков, а те при зрителях старались изо всех сил.
Коля Хавстейн оставил напоследок и вышел против него сам – других подходящих для него противников среди парней не было. Вефрид видела, как Орм что-то тихонько втолковывал брату – это дело обычное, кто же даст совет молодому, как не старший брат? Однако Коль, как ей показалось, слушал одним ухом, рассеянно кивал, и на его подвижном лице отражалось недовольство, как будто ему вовсе не нравится то, что он слышит, но спорить он не смеет.
Вот они вышли на середину поляны; предвкушая самый важный поединок среди молодых, толпа сгустилась, сомкнулась теснее. Коль был старше и несколько выше ростом, но Хавстейн, хоть и было видно, что он моложе, благодаря более плотному сложению смотрелся даже внушительнее. Взявшись за пояса друг друга, они покачались, примериваясь, проверяя, насколько прочно каждый стоит на ногах. Хавстейн попытался подбить Колю ногу, тот ловко уклонился. Вторая такая же попытка оказалась опасной: Хавстейн сам потерял равновесие, и Вефрид вскрикнула – Коль мог повалить его, но не стал, а только крутанул, держа за пояс, и отшвырнул от себя.
Переведя дыхание, соперники опять сошлись. Теперь Хавстейн схватил Коля за запястья, но тот вывернул руки очень ловким движением, и по толпе прошел одобрительный гул. Тут же Коль схватил Хавстейна за шею, пригнул и начал давить, чтобы опрокинуть; однако при этом он подвинул ногу ближе, чем было необходимо, и Хавстейн мгновенно ее подбил. Коль ловко шлепнулся на спину, а Хавстейн тут же сел на него верхом и победно вскинул руки. Народ радостно закричал, но Вефрид заметила, что брат улыбается только ртом, а в глазах напряжение – победа не слишком его порадовала.
Поединки окончились, отроки разошлись с поляны, оживленно обсуждая свои удачи и неудачи. Хлопнув Коля по спине, Хавстейн отошел к озеру умыться – неподалеку имелось местечко, где можно было с плоского камня достать до воды, не входя в нее. Вефрид пошла за братьями.
– Этот бес поддался, – сказал ей Хавстейн, пока умывался. Вид у него был и недовольный, и удовлетворенный разом. – Выучен он лучше меня. Опыт-то видно. Только он не хотел меня одолевать, чтобы я перед зимой на него не обозлился.
– Из леса-то к весне того, не выйти можно! – подмигнул Рагнар.
– Истовое слово, – проворчал Хавстейн. – Он парень-то неглупый. Что дальше будет… поглядим.
[731] Близ озера Игорь (современное название) действительно был найден каменный идол в виде фаллоса (в сети и фотография есть), 30 см в диаметре. Анализ выявил на нем следы крови, датированные примерно II–IV веком до нашей эры, то есть он сохранился от культов плодородия дославянских времен. Почитался ли в древнерусское время – неизвестно, но видимых препятствий к этому нет.