А в ворота уже стучали.
От нас, кажется, никто еще не выходил, кроме пастухов со скотиной, а уже по всему Киеву знали о нашем ночном приключении.
Все хотели «спросить, здорова ли боярыня», а на самом деле – взглянуть на «волколачью кожурину». Собралась толпа, так что уже по улице было не пройти, и крик становился все громче.
– Пойдем! Это он людей ел! – кричали все, будто уже было поедено сорок человек.
– Иначе мор будет!
– Всех нас сожрет!
– Я говорил!
– От них все беды, от моровлян этих!
– Я давно за ним примечал: ходит весь красный, рожа красная, глаза красные, что твои угли! Я-то думал, бражки хлебнул, а он вон что – кровушки человечьей!
– У кого еще холопы не пропадали?
– Пойдем к Предславу! Пусть выдаст вупыря своего!
– Пусть выдаст!
Толпа всколыхнулась, дрогнула и покатилась прочь от нашего двора.
Когда я подбежала к воротам, там стояли всего четыре-пять человек. Среди них виднелась белая остроконечная шляпа, венчающая черноволосую голову Куфина бар Йосефа.
– О, мой бог! – Он воздел руки. – Неужели сегодня ты явил нам такую милость и во всем виноваты не мы? Скажи, госпожа: когда чудовище вцепилось зубами тебе в горло, ты не ощутила, что это были жидовские зубы?
– Конечно, нет! – Я чуть не засмеялась, хотя меня больше тянуло заплакать.
– Но это такое чудо, что в этот раз они пошли громить двор князя Предслава, а не мой, не Гостяты и не Авраама с Ицхаком, что я просто не верю. Тем более что я уже стоял здесь, и меня можно было побить прямо на месте. Счастлив мой бог! Но они ведь еще могут передумать, если, скажем, Предслав не откроет им ворота, а князь приведет дружину. Пойду домой, помолюсь как следует!
Он торопливо ушел, а я осталась стоять у ворот.
Громить двор князя Предслава?
Он так сказал? Что это значит?
– Утушка! – Кто-то подергал меня за рукав.
Я обернулась и увидела Дивушу.
– Пойдем, матушке совсем худо…
Губы у нее дрожали, в глазах стоял испуг. Матушкой дети звали Держану. Я поспешила к ней.
В избе мне стало ясно, что значит «совсем худо». Сорочка Держаны на груди и одеяло было залито кровью: она пошла горлом.
Тут и я задрожала.
Чтобы этого не показать, пришлось набрать побольше воздуху и не дышать какое-то время.
Но что я могла сделать?
За эти годы я перепробовала все: березовый лист, ивовую кору, зимолюбку и зопник, вересковый цвет, сон-траву, лапчатку. Порой они помогали, но с годами Держане становилось все хуже. Видимо, от трав мало толку без «сильного слова», но я не могла заговаривать женщину, которая годится мне в матери. Уже здесь, в Киеве, я два-три раза приводила к ней мудрых женщин старше ее, но и от них пользы не было: видимо, знатность рода тоже важна. И женщина, превосходящая других и годами, и родом, может надеяться только на богов, люди ей не помогут…
– Видать, конец мне приходит, – прошептала Держана. – Да и то – пора. Мне ведь сорок… Пожила, нечего жаловаться. Годов полный сорочок… Хоть шубу шей…