Прежде чем идти спать, я завернула в нужной чулан.
Я, разумеется, не стала бы об этом рассказывать, если бы не то, что случилось сразу после этого.
Когда я вышла, во дворе никого не было видно: Бьярки расхаживал в другом конце. Луна светила ясно, и я хорошо видела дорогу к нашей избе.
Но едва я сделала пару шагов, как что-то крупное и черное зашевелилось в густой тени под тыном, а потом бросилось на меня! Я успела крикнуть и отшатнуться, ударившись спиной о стену нужника.
А это черное метнулось ко мне, притиснуло к стене, горячо дохнуло мне прямо в лицо, а потом вцепилось зубами в горло!
Теперь я уже не могла кричать; я была в таком ужасе, что не знаю, как не умерла на месте только от него. Однако в тот же миг меня отпустили, а в стену рядом со мной вонзилось копье.
– Ах ты, йотунова кость… – донесся до меня голос Бьярки.
Я упала под стену и съежилась, закрыв голову руками.
Бьярки выдернул копье из бревен и кинулся в тень под тыном. Он ударил еще раз, издал торжествующий крик, а потом – досадливый и принялся ругаться.
Стукнула дверь.
– Что там такое? – крикнул муж.
Бьярки отвечал руганью.
Открылась еще одна дверь, кто-то вынес факел. Бьярки стоял у тына и пытался вырвать копье, которое с размаху слишком глубоко засадил в толстое бревно.
На копье болталось что-то, прибитое острием к стене.
У меня мелькнула дикая мысль, что это шкура… того существа, что на меня напало.
Муж подошел к Бьярки, взялся за древко и высвободил наконечник. «Шкура» упала наземь, и они ее подобрали. Челядь принесла уже два факела, они попытались рассмотреть, но ничего не вышло.
– Оставим до утра, – сказал муж. – Ни тролля не видно! Жена! Где ты? Ты жива?
Он подошел и поднял меня на ноги. Поднесли факел, и я зажмурилась.
– То вупырь был! – кричал Бьярки. – Заесть ее хотел. Как она вышла из нужника – так и набросился…
– А ты куда глядел? – заорал муж. – Мою боярыню чуть не сожрали возле ее собственного нужника, а тебе и горя нет! Тебя зачем здесь кормят? Хочешь обратно по причалам слоняться?
– Могу и по причалам послоняться, – буркнул Бьярки. – Все лучше, чем в прорубь с проломленной головой…
– Не кричи на него, – попросила я тихо, держась за горло. – Это ведь он меня спас.
Муж слегка переменился в лице, но отвернулся и поднял меня на руки.
Я могла и сама идти, но… я никогда не спорила с ним, если без этого можно было обойтись.
Кроме Бьярки, до утра двор сторожили еще трое.
Едва рассвело, Мистина вынес на двор эту «шкуру», которая хранилась запертая в клети. Я бы не удивилась, если бы это оказалась волчья шкура, сброшенная оборотнем-волколакой.
Но то, что мы увидели, было гораздо хуже.
Перед нами лежала на подсохшей весенней земле широкая накидка из толстого серого войлока, странного покроя, каких у нас не носят. Сильно потасканная, с вырванным куском и обожженная с одного края. В ней была большая дыра, прорванная копьем Бьярки. Мы все углядели в накидке нечто знакомое…
– Да это же… Того ирландца, – сообразил Бьярки. – Ну, отца Килана. Он в этой вотоле тогда на причале сидел.
– Именно так! – Мистина прояснился в лице и ткнул в Бьярки пальцем. – Это он! Килан! Я думал, он просто сумасшедший, а он, оказывается, еще и волколак!