Назавтра с утра Торлейв попрощался и уехал назад в Киев, уводя выбранных лошадей: задерживаться ему было ни к чему, и тянуло скорее назад, узнать, не прояснилось ли что с Хилоусовым мечом. А Витляна взяла лукошко и с двумя Тормаровыми дочками пошла гулять по березовым опушкам и пригоркам, где зрела последняя в это лето земляника и первая полевая клубника: не слишком румяная, с беловатыми бочка́ми, плотно укутанная в зеленые листочки, но очень душистая. Может, девчонки удивились, когда вдруг увидели неспешно едущего к ним всадника на вороном коне – смуглого, с черными косами, в отделанном шелком белом кафтане, красивого, словно месяц на небе. Но Витляна ничуть не удивилась, услышав вдруг позади себя напевное:
– Йо реггельт, а хайналь урнёе![701]
– Будь жив, ясный месяц! – Обернувшись, Витляна улыбнулась победной улыбкой: знала, что эта добыча сама к ней явится. – Ты хочешь собирать клубнику? Разве деневер, – она помахала руками, словно крылышками, намекая на зверька-ночницу, – ест клубнику?
– Если он не ест, он хорошо имеет искать.
Деневер пустил коня пастись и стал ходить с Витляной, отыскивая ягоды; то и дело он протягивал ей ладонь, полную клубники и земляники, и она подставляла лукошко. Потом они сели в тени. Витляна дышала полной грудью, вдыхая запах разогретых солнцем трав; казалось, никогда еще ей не дышалось так полно и свободно, а звонкий птичий пересвист ласкал душу. Даже молча – иногда и ему случалось замолкнуть, – Деневер самим своим присутствием делал мир другим, красивым и полным невыразимого смысла.
– Ты знаешь, что поет сей птица? – Деневер показал в листву, где щелкали и свистели скворцы. – Он говорит: весной ветер поднимает вода, всяк птица идет себе друга. Цветок мой, кого выбрать мне? Я выбираю тебя, а ты меня! Вирагом, вирагом! – запел он по-мадьярски.
Витляна засмеялась; потом взял ее руку и прижал к своему лицу:
– Какой приятный дух. Пахнет клубника.
От Витляны пахло клубникой, от его кафтана, на котором она сидела, пахло овчинами, лошадьми, дымом костров и немного им самим. Ей хотелось бесконечно вдыхать этот запах, самый сладкий на свете, и никогда не отнимать своей руки.
Так оно и тянулось день за днем. Иногда Деневеру приходилось искать ее с девчонками среди полян и березняков, иногда они, выйдя из городца, обнаруживали на каком-то из любимых мест сперва пасущегося вороного, а потом и самого всадника. Они проводили вместе почти весь день, а вечер и ночь казались Витляне пустыми, как промежуток между вдохами. Она ела и ложилась спать только для того, чтобы утром проснуться и снова идти в луга. Само собой, Тормаровы дочки исправно доносили родителям, кто проводит с ними время, но Тормар не вмешивался. Он помнил намеки, что Витляну прислали сюда, дабы отвадить от нежеланного жениха в Киеве, и тут для этого само собой сыскалось наилучшее средство.
– Это правда, что когда мадьяры переходили Днепр, они дали Олегу Вещему девушку в жены, дочь князя, как залог своей дружбы? – как-то спросила Витляна.
– Разве так?
Деневер немного переменил положение и опустил голову к ней на колени. Витляне добезума захотелось запустить пальцы ему в волосы, погладить черные косы, но она сдержалась – и без того сердце билось, а по жилам разливалось тревожное и сладкое тепло.
– Тех вожди было семь, – продолжал Деневер. – Их звали Алмош, Элёд, Конд, Онд, Таш, Хуба и Тетень. Первый вождь был Алмош, сын Юдьека, с ним его жена, два сына Хюлека, его дядя, их звали Совард и Кадочей. Дочь – я не слышал. У нас говорят, что семь вождей пошли на Киев с большой войско, и князь русов дал им большой выкуп.
– У вас неправильно говорят. С этой девушкой приехали ее слуги – конюхи и сокольники. Они потом долго жили при Олеговом дворе, а та девушка растила его младшую дочь, Брюнхильд. Этих угров, то есть мадьяр, многие помнили, только они теперь уже все умерли. У них могли остаться потомки. Я знаю в Киеве несколько родов мадьярских, может, это они и есть. Вернусь домой – спрошу у Чабы, не от тех ли он мадьяр.
– Наши люди благодавать были русов. Русы сказали вождям: на запад лежит лес Хавош, а за ним – земля, где прежде был князь Аттила. Та земля, сказали русы, очень хороша. Там текут реки Дунай и Тиса, в них есть много рыбов, есть хорошие луга. А живут там славяне, болгары и валахи. Послушали их мадьяры и обрели в тех местах свое владение. Чтобы благодавать, сделали Алмош и его род крепки мир русы. Мы держать его сейчас, по сие время.
– Не благодавать, а благодарить. – Витляна сорвала белую нивянку и пощекотала ему шею.
– Благо-дарить… я понял, серельмем[702]. – Деневер отобрал у нее ромашку и взял стебель в зубы.
Она часто учила его правильно говорить на славянском, а сама вслушивалась в звучание его родной речи, и та казалась очень красивой – как все, что связано с ним.
– Научи меня каким-нибудь вашим словам, – попросила Витляна. – Мне нравится ваша речь.
– Это иметь легко. – Деневер сел и повернулся к ней. – Наша речь – легко. Скажи один слово: серетлек, и ты сказать как сразу много слов.
– Серетлек? – неуверенно повторила Витляна. – А что это значит?
– Это значит: я тебя люблю.
Витляна слегка опешила, не зная, засмеяться ей или возмутиться: ее заставили сказать, будто она его любит… Но разве это не правда?
Опираясь рукой о траву, Деневер придвинулся к ней. Его яркие карие глаза светились совсем близко от ее лица, на губах играла мягкая влекущая улыбка.
– Серетлек, ты мой самый красный золотой солнце, аз элет файара эшкюсём[703].
Витляна сама не поняла, как ее глаза закрылись, словно не выдержав света этих звезд, и в тот же миг губ коснулся первый бережный, но уверенный поцелуй…
Деневер провожал ее, ведя за собой коня, почти до самого Витичева, до тех последних кустов, где их уже могли бы увидеть от ворот крепости и тем более дозорные со стены. Вечерело, запели соловьи, и оттого еще тоскливее было отпускать его в угорский стан, чтобы самой идти в город.
У тех кустов он поцеловал ее в последний раз, и она бегом пустилась догонять девчонок: те далеко опередили ее и со скучающим видом ждали у ворот. Тормар наказал им не оставлять Свенельдову внучку одну, и они все время мялись где-то поодаль, сами весьма недовольные. В свои годы они прекрасно все понимали: у самих на уме были только Тормаровы отроки и всевозможные любовные шашни. Но Витляне было все равно, кто на них смотрит и что думает: мерцающее облако счастья отделяло ее от всего мира надежнее каменной стены. «Вирагом, вирагом! – звучало у нее в мыслях, пока она входила в ворота. – Цветочек мой, цветочек! Те энгемет, эн тегедет. Я – тебя, а ты – меня». Каждое из этих слов казалось ей прекрасным, при каждом вздохе по телу растекалось ощущение счастья. Никогда раньше она и не думала, что можно испытывать такое блаженство только от того, что кто-то учит тебя песне на незнакомом языке.
Уже привычным путем она прошла от ворот к Тормаровой избе, поднялась на крыльцо…
[701] Доброе утро, госпожа зари.
[702] Моя любовь (венгр.)
[703] Клянусь деревом жизни (венгр.)