Эльга слегка переменилась в лице. Сходство дела било в глаза: как двадцать пять лет назад Мистина добивался любви молодой княгини – Эльги, так теперь племянник добивается любви ее ятрови? И ее, мать Святослава, просит помогать? До сих пор она не замечала в этих двоих никаких признаков взаимной любовной склонности. Какой безумец стал бы посягать на жену самого Святослава, известного немилостью и к врагам, и к своим, если выйдут из доверия? Да прямо у него под носом? Торлейв таким безумцем никогда не был.
Однако молодость и красота Торлейва отвлекут Прияславу от честолюбивых мыслей, внушат сочувствие… На него она не смотрит снизу вверх, как на старших родичей мужа, ему легче тронуть ее сердце.
– Не стану я ее обольщать, – заверил Торлейв с таким видом, мол, не тебе бы такая глупость на ум взошла. – Поговорить только. Но в тайности.
– Будь по-вашему. – Эльга вздохнула. – Свенельдич сколько лет веревки из меня вил, а теперь двое вас…
Мистина усмехнулся: он знал, что столько лет сохраняет свое положение при Эльге потому, что исполняет ее волю, пусть и собственными способами и путями, которые она не всегда одобряет. Пойди он против ее воли – его здесь так же не было бы, как не было Хельги Красного, хоть и того она очень любила. Теперь ее смущало, что она, свекровь, помогает собственной ятрови тайно встретиться с парнем, но знала: все это ради ее же, Эльги, блага, ради поддержания мира и равновесия между Олеговой и Святой горой.
На другой день, к полудню, во двор старшей княгини въехала малая дружина: молодая княгиня Прияслава везла перед седлом собственного сына, пятилетнего Ярополка, а Хавлот, тоже верхом, вез трехлетнего Олега, сына Горяны. На широкой груди могучего бережатого мальчик казался воробушком, но сидел спокойно, давно привыкнув к нему. Сопровождали их еще пятеро гридей, оберегающих самое дорогое земное достояние князя. Когда Прияслава выезжала с детьми, народ сбегался посмотреть на своих будущих владык, и гридям приходилось раздвигать толпу на пути, действуя порой весьма решительно.
Проводив госпожу в избу и поклонившись Эльге, Хавлот ушел на крыльцо к прочим бережатым. Женщины остались с детьми. В этот раз у Эльги не было гостей, только две давние ее доверенные служанки, Совка и Инча. Эльга встретила Прияславу, как всегда, с радостью; удивительное дело, но эту свою ятровь, внучку колдуньи, она с самого начала любила больше, чем христианку Горяну, и ладили они куда лучше. Усевшись к столу, уставленному разными сладостями, кувшинам со сбитнем, взваром и молоком, какое-то время женщины болтали о семейных делах, и обе обходили то, о чем тревожились. Потом Эльга встала и, оставив детей со служанками, поманила Прияславу.
– Есть к тебе некий разговор, – шепнула Эльга. – Пойдем-ка.
Она отворила дверь своей шомнуши, пропустила молодую княгиню, но, вместо того чтобы войти самой, плотно затворила за ней дверь.
Удивленная Прияслава оглянулась… и взгляд ее упал на рослую мужскую фигуру в двух шагах от нее. Вздрогнув, она тут же узнала Торлейва – было совсем светло, в оконце лились ясные лучи со двора. А Торлейв, встретив ее взгляд, мгновенно сделал ей знак: тише.
Вняв ему, Прияслава не издала ни звука, но только широко раскрыла глаза: что происходит? Торлейв знаком предложил Прияславе отойти от двери и увел в дальний конец шомнуши. Здесь имелась только печь, широкая лежанка, лари с самым дорогим имуществом и частью казны, принадлежавшей старшей княгине.
– Пестряныч! – вполголоса протянула Прияслава и улыбнулась. – А ты почему здесь?
Где она не ожидала его встретить, так это в спальне старшей княгини: сюда не допускались никакие гости, а только пара доверенных служанок, Браня и Мстислав Свенельдич.
Торлейв улыбнулся ей в ответ, опустив потом углы рта, словно подтверждая: рад тебя видеть. Встречались они только у Эльги: на Олеговой горе Торлейв почти не бывал, а молодая княгиня редко ее покидала. Прияслава быстро оглядела шомнушу, но больше никого не нашла: только лари, полки с самой дорогой посудой, серебряной с позолотой, тканые ковры на стенах (зимой их сменяли медвежьи шкуры), вычищенная печь. Тогда она положила руку Торлейву на плечо и поцеловала в щеку возле рта. На это она решалась только в тех редких случаях, если их не видел никто из посторонних или из домочадцев с Олеговой горы. Святослав не был ревнивым мужем, но был бы недоволен, узнай он, какие теплые чувства его жена-княгиня питает к тому, кого недолюбливает его собственный круг.
Ничего порочащего его честь здесь не было. Если бы князь умел раздумывать о столь тонких сердечных делах, то знал бы, что Прияна любит Торлейва больше ради самого Святослава. Для Прияны тот был сродни светлому Яриле, что приносит в мир весну, тепло и радость. Полтора года, пока в женах у Святослава жила Горяна – что не радовало никого из них, – Прияслава провела на своей родине, в Свинческе, и отказывалась вернуться к мужу, хотя и она, и Святослав страдали в разлуке и хотели быть вместе. Но Святослав тогда не мог отказаться от Горяны, чтобы не уступить Олегову правнучку другому, а Прияслава, правнучка Харальда Прекрасноволосого, не могла уронить свою честь, согласившись делить мужа с другой женой. Один тоскливый день сменялся другим, они складывались в тоскливые месяцы, а впереди не было никакого просвета.
Одним из самых памятных для Прияславы стал вечер мрачной, темной, оголенной осени, когда в избу ее постучали и служанка, сходив к двери, объявила, что к ней человек из Киева.
Прияслава встала, бросив веретено. Сердце забилось тяжело и больно. Вести перевозят торговые обозы – один, два, много три раза в год. Нарочитый гонец мог означать что-то крайне важное… дело жизни и смерти… чьей?
Вошел рослый, плечистый, но худощавый парень, одетый в черный овчинный кожух и грубый дорожный плащ в каплях дождя. Встретил взгляд Прияны, поклонился, снимая шапку; она заметила, что шапка на щипаном бобре, а значит, это не простой гонец, а человек знатного рода, с княжеской кровью. Упали на плечи полудлинные светлые волосы, давно не мытые в дороге, и тут же Прияна узнала в полутьме это продолговатое варяжское лицо. Торлейв сын Хельги, братанич княгини Эльги и первый вуйный брат самого Святослава.
– Будь жива, княгиня! Здорова ли ты? Здорово ли чадо? Князь наш, Святослав, кланяться велел.
Давно уже никто не называл Прияну княгиней – в Свинческе княгиней была другая, Придислава, Остроглядова дочь.
Глаза Прияны дали ему ответ: единственное ее нездоровье – это безвестность. А Торлейв не был так жесток, чтобы ради вежества медлить с исцелением.
– Сказал князь: исполнено твое условие. Горяна Олеговна покинула Киев навсегда. Просит он тебя воротиться и сына привезти, чтобы жить в его доме госпожой и хозяйкой. Если желаешь, едем сейчас, но он сказал, будет не в обиде, если дождешься санного пути.
Девять дней подряд Торлейв провел в седле, понимая, как ценна его весть и какие важные перемены в Киеве произведет ее быстрая доставка. Да и жаль было княгиню молодую: Прияну в Киеве любили и жалели за те муки, какие ей принесло желание Святослава взять за себя и Горяну. Прияна ведь была верна ему даже тогда, когда его считали погибшим, не прельстилась возможностью вернуться на княжий стол с новым мужем. И вот как он ей отплатил – новой женитьбой и разрывом.
Оконца были задвинуты заслонками от промозглого ветра, изба освещалась лучинами, воткнутыми в щели между камнями печи, и в полутьме это явление гостя из мрака виделось сном. Прияна застыла посреди избы, разглядывая Торлейва и не веря глазам и ушам. Она уже почти смирилась с тем, что ее счастье навсегда осталось позади…
Понимая ее оцепенение, Торлейв мягко улыбнулся ей и опустил углы рта: все так, как я сказал. У Прияны заломило брови, заболело все лицо. Как ни хорошо она, княжеская дочь, была приучена владеть собой – сердце не выдержало, и она разрыдалась. Видя, как она клонится, будто березка под порывами бури, закрывая лицо руками, Торлейв осторожно обнял ее: родня же. Прияна прильнула к нему, словно к самому Святославу, и плакала, пока не успокоилась немного и не начала верить, что в ее жизни произошла-таки долгожданная счастливая перемена, что этот мрачный осенний вечер открывается прямо в светлое теплое лето. Торлейв ласково поглаживал ее по волоснику и по плечу, и почему-то от ее слез, ручьем текущих ему на грудь, его собственная сердечная грусть таяла. Ради этого стоило девять дней скакать по грязным осенним тропам, то под встречным ветром, то под холодным дождем.
До глубокой ночи Торлейв, раздетый и накормленный, рассказывал Прияне о событиях в Киеве: о приезде немецкого епископа Адальберта, о том, как тот едва не сгорел меж двух костров, пытаясь доказать силу своей веры, как Горяна ухаживала за ним, о замысле Эльги и о решении Святослава отпустить Горяну с Адальбертом в Кведлинбург, в обитель королевы Матильды. Своей непреклонностью Святослав причинил боль им обоим: Прияну он отторг от себя женитьбой на Горяне, но, будто этого ему было мало, надумал взять за себя еще и Малушу, с которой на Купалиях обручился Торлейв. Но о Малуше Торлейв умолчал. О намерении Святослава взять в жены бывшую Эльгину служанку, на всеобщую беду происходившую от рода древлянских князей и самого Олега Вещего, ему было бы так же неприятно рассказывать, как Прияне – слушать. Отправляя его сюда, Эльга твердо пообещала эту беду избыть.
Торлейв еще не знал, что, привезя Прияну в Киев, наткнется на княжьем дворе на Малушу, которая тогда считала себя хозяйкой этого дома. Но на другой же день надежды Малуши рухнули, а сама она исчезла из Киева. Прияна так никогда и не узнала о той встрече. В темные, самые короткие зимние дни войдя в дом на Святой горе, она не встретила никаких соперниц. Дела в княжеской семье наладились, а благодарность Прияны Торлейву породила в ней особую привязанность к нему.
Выехать из Свинческа сразу им тогда не удалось: на другой же день зарядили густые холодные дожди, маленький Ярик стал кашлять, и Прияна не могла помыслить о том, чтобы много дней везти хворое, драгоценное княжеское чадо по Днепру. Пришлось ждать, пока ребенок окрепнет, а тем временем установился санный путь. Почти два месяца Торлейв пробыл с Прияной, в Свинческе и в дороге, оберегал ее, разрешал все трудности, таскал на руках Ярика, и Прияна привязалась к нему, как к брату, которого у нее не было. По прибытии в Киев эта близость неизбежно разрушилась, у каждого снова пошла своя жизнь, но Прияна не забыла сделанного ей добра. С тех пор Торлейв был в Киеве единственным, кто мог назвать себя любимцем и старшей, и младшей княгини. Но, понимая сложности соперничества двух дворов, а также оберегая честь мужа от малейшей тени, Прияслава старалась не выделять Торлейва из числа Эльгиных ближиков, воздавать ему ровно столько чести, на сколько имел право близкий кровный родич Святослава. И лишь в редкие мгновения, когда их взгляды не могли перехватить чужие, в ее глазах светилось тепло на грани нежности. А Торлейв так и нес, запрятанное глубоко в груди, то чувство единения с этой красивой молодой женщиной, которое родилось, когда она плакала от потрясения в его объятиях. Плакала от радости, причиняющей боль, и он знал, что слова ей не нужны, а нужно только обнимать ее и поддерживать, пока она не соберется с силами для новой жизни. С тех пор миновало полтора года, но он по-прежнему чувствовал себя в глубокой тайне связанным с ней особой связью. Может, поэтому никто другой и не мог проникнуть в его сердце, что там было хоть и не занято, но и не свободно?
Эльгина шомнуша не предназначалась для приема гостей, лавок в ней не было, и Торлейв усадил Прияславу на большой ларь под тяжелой шелковой покрышкой.
– Будь жива! Это я просил дать мне с тобой увидеться.