– Ему? – Торлейв взглянул на мать с сомнением и сожалением.
– Ну а что он тебе – князь и бог? Отец родной?
Своим браком с Хельги Красным Фастрид была обязана Мистине – это он придумал, как уладить притязания двух Эльгиных братьев ко всеобщей пользе, и всех уговорил. Но не по доброте душевной. Фастрид отлично помнила тот день двадцать с лишним лет назад, когда ее позвали к Эльге и там Мистина рассказал, чего они от нее ждут. Она была нужна им, чтобы открыть перед Хельги ворота хазарского Самкрая. Фастрид согласилась – ради Хельги, а не ради них. Любви к новоявленным родичам она и тогда не питала. Ей помнились глаза Мистины – взгляд веселый, полный восхищения перед хитроумным замыслом, оценивающий – выйдет ли из нее тот ключ, который им нужен? Они сознавали опасность, которая будет ей грозить, но это их не остановило. Дальше было еще хуже: во время второго похода на греков именно Мистина вынудил Хельги навсегда покинуть Киев и Русскую землю, толкнул его искать счастья за морями, что его и погубило. Неприязнь к нему несколько лет продержала уже овдовевшую Фастрид в Карше. Но потом она все же осознала: сын Хельги Красного, двоюродный племянник Олега Вещего, может быть полезен и грекам, и хазарам. А значит, ей придется уже сейчас за него выбрать: с кем он. Обида оказалась все же не так велика, чтобы растить сына пособником врагов, и Фастрид вернулась на Русь. Здесь Мистина и Асмунд разделили отцовские обязанности при шестилетнем сыне их общего родича. Жаловаться не приходилось: оба отнеслись к Торлейву, как к родному сыну, хотя не могли не сознавать опасность, которой им грозило само существование законного сына Хельги Красного. Фастрид знала, что обязана Мистине благодарностью за заботу о Тови, но не оставляла мысли: настанет день, и ее сын, зачатый, кстати сказать, в ходе того опасного дела, тоже послужит для Мистины орудием в каком-то опасном деле.
– Он мне верит, – подумав, ответил Торлейв. – И я его не обману.
Он-то знал, какое это редкое отличие – доверие Мистины. Предавший такой дар его не заслуживал.
– Ты не знаешь, чего он хочет на самом деле. Никто этого не знает. А быть с ним… Тови, ты давно не дитя, а я тебе не наседка. Но тебе пора решать, с кем ты будешь. Мистина в силе, пока жива Эльга. Но она не вечна. Мы с ней одних лет. Когда ее не станет… И ведь ты говорил, что хочешь вернуться туда, где остался твой отец. Не то чтобы я этого хотела, пропади он пропадом, этот Арран, но ты мужчина, твое дело – решать свою судьбу. В этом деле тебе поможет Святослав, но не Мистина. Ты и так уже Святославу дорогу перешел, когда с Малушей связался…
– Это он мне перешел! – напомнил Торлейв. – Ты так говоришь, будто это я у него девку сманил. А было – он у меня!
– Улеб Мистинович тебя ничему не научил!
– Научил! – Торлейв прямо взглянул в глаза матери, найдя ответ. – Научил, матушка. Святославу даже брат кровный – грязь под ногами, а я и подавно. Веры ему у меня нет. Кого держаться – я уже выбрал. Еще с тех пор как греки приезжали.
Сунув под мышку тетрадь, Торлейв вышел на двор, где Орлец ждал возле коней, отмахиваясь от Влатты, которая жаждала немедленно заполучить его рубашку для починки. Торлейв велел не расседлывать, чтобы сразу сообщить Мистине, что его библосы ни при чем. Теперь ему предстояло сообщить другое, и по спине продирало холодом.
Фастрид смотрела с крыльца, как он садится на коня, не глядя на нее. Когда человек становится взрослым? Не когда ему исполняется двенадцать, пятнадцать, семнадцать лет, не когда на него надевают взрослый пояс или вручают меч. Взрослым человек делается тогда, когда по доброй воле или вынужденно начинает ставить себе взрослые цели. Когда обретает внутреннее право решать, чего хочет. Для девки это оборачивается выбором жениха, для мужчины – стороны в сражении. И когда в душе проснулась потребность в самостоятельном выборе, уже поздно говорить «ты ж еще дитя»…
Глава 20
Тетрадь про Ахиллеуса лежала на ларе, Мистина, Эльга и Браня собрались вокруг и смотрели на нее с опаской, как на сердитого ежа.
– Влатта запустила в дом? – повторил Мистина. – Ётуна м… – Он оглянулся на Браню. – Мать ее была потаскуха зазорная, так и дочка выросла того же поля ягодой!
– Ее мать? – Торлейв удивился этой внезапной вспышке злобы, прозвучавшей в голосе Мистины.
Он знал, что Мистина может выразиться грубо, но не имеет привычки ни за что оскорблять людей, тем более столь от него далеких. Чем Акилина могла ему так досадить? Он даже в доме у них бывал редко, Торлейва самого к нему возили.
– А ты не знал? – Мистина усмехнулся в ответ на его замешательство. – Вам не рассказали? Не знаешь, как она в тот монастырь попала, где Хельги ее подобрал? Туда собирали тех девок, что ноги раздвигают перед кем попало за медный фоллис, чтобы они там в грехах каялись и душу спасали. Вот и она была из таких. Тем и Хельги полюбилась, что была кобылка ловкая…
– Ой, молчи! – Эльга двумя руками зажала уши Бране и бросила на Мистину укоризненный взгляд.
– Я не знал… – ошарашенно повторил Торлейв.
В Киеве таких еще не водилось, но, бывая в Царьграде, он сам видел продажных женщин и знал, что это за порода. Но чтобы Акилина… Хотя почему нет? Строгостью нрава она не отличалась, и хотя Торлейв не совал нос в ее дела, в общем-то, знал, что Бёрге Темнота, отец Влатты, был не единственный, кому она являла благосклонность. И Акилина же рассказала им, кто такие гетеры, о которых они читали в Лукиановых тетрадях, растолковала смысл бесед о ревности и деньгах за любовь…
– Как же мать ее терпела? Я думал, она монахиней была…
– Твоя мать связалась с Хельги и была вынуждена терпеть все, что он ей принес. И Акилину тоже.
– Пестрянка любила Хельги, – вступилась Эльга. – И ты сам их поженил. Как же мне жаль, Тови, что ты не знал отца! Его все любили.
Мистина слегка дернул ртом: не все. Но считал совершенно лишним рассказывать Торлейву, сколько раз и за что жаждал удавить его доблестного отца собственными руками и как тот осложнял их дела, и без того очень сложные после плачевного возвращения Ингвара из первого похода в Босфор.
– Ладно. Сделанного не воротишь. Кто еще об этом знает? – вслух спросил Мистина, кивая на пострадавшую тетрадь.
– Только мать. Орлец во дворе ждал, Влатта не поняла сама, в чем провинилась. Но я велел ее вовсе со двора не выпускать и ни с кем из чужих говорить не давать.
– Как ты это вез, никто не видел?
– В сорочку завернуто было.
– Смотри, Пестряныч: молчи, как покойник! – как и Фастрид, убедительно попросил Мистина. – Еще того мне не хватало, чтобы в тебя начали камнями швырять! Тогда я уж верно сам кому-нибудь шею сверну, не удержусь! Вот у меня уже где все это!
Мистина резко провел пальцем под горлом. Торлейв опустил углы рта: понимаю, дескать, – и отвел глаза. Чувствовал себя поневоле виноватым: подвел Свенельдича. За те несколько лет, пока родные дети Мистины жили на севере, он привязался к умному и бойкому отроку куда сильнее, чем Асмунд, у которого своих детей от трех жен был полон дом. Возвращение Велерада и Свена в Киев не сделало эту привязанность меньше, и Торлейв чувствовал себя за нее обязанным Мистине. И вот – так осрамился…