– Ничего не было, клянусь! – Влатта заломила руки, готовая заплакать. – Один раз. Он приехал, хотел видеть тебя, но ты уехал на Святую гору, а госпожа была на торгу, и он сказал, что подождет тебя. Просил, чтобы я побыла с ним, не могла же я оставить гостя одного! Мы просто поболтали…
– О чем?
– Разве я помню?
– Ты показывала ему библосы? – Торлейв кивнул на листы под ногами.
– Библосы? – Влатта явно удивилась. – Ну… да. Он спросил, умею ли я тоже читать, раз говорю по-гречески… Сказал, что если бы я умела читать, то меня можно было бы поставить старшей в обители, он знает таких женщин и даже девушек… Я сказала, что немного умею читать, матир чуть-чуть научила и меня, когда учила вас двоих, только я не все граммы помню. Он смеялся, говорил, что не верит, попросил показать. Я достала пару тетрадей… я же могу немного прочесть!
– Ты выходила в это время? Он оставался здесь один?
– Нет. – Влатта честно выпучила глаза, но при этом отчаянно терзала свои пальцы.
– Подумай! – голосом, полным сладкого яда, предложил Торлейв.
Он сам себе казался черным и злым, как дракон, и пугал Влатту, чтобы не чувствовать так остро собственную вину.
– Ну, может, ненадолго, он попросил пить, чего-нибудь холодного, было так жарко… Я принесла кваса, пиво я не трогала! – Влатта опять с мольбой взглянула на Фастрид. – Разве нельзя? Он же наш гость, как я могла отказать ему в глоточке кваса!
Торлейв не ответил, Фастрид тоже – она вопросительно посматривала на сына, не понимая, почему он задает эти вопросы.
– Больше ничего не было, клянусь головой святого Иоанниса! – Влатта молитвенно сложила руки. – Тови… господин! Кале́ ки́риэ[665], клянусь, я не опозорила дом! Может, он поцеловал меня, когда уходил, но я не хотела, он сам… видит Пантодинамос Кириос[666]…
Торлейв прикусил губу, чтобы при родной матери не разразиться самой черной бранью. Влатта натворила беды куда хуже, чем если бы понесла от немца, но чутье говорило ему – ей не надо об этом знать, и он глубоко дышал, подавляя гнев.
Побить бы ее – но теперь что толку? И самому не пришло бы в голову, что старые тетради с обрывками греческих басен надо охранять от немцев, как сокровище Фафнира! «Не стремись достичь невозможного, не сожалей о неудавшемся и не верь в невероятное», – так учил однажды хитрый соловей простоватого птицелова. В той тетради было всего два листа из середины повести, но об этом никто не печалился: ни похищенных красавиц, ни отважных воинов и сражений, а только какой-то старик Варлаам вдалбливает мудрые мысли в голову царевичу Иоасафу[667]. Но эти три заповеди Торлейв запомнил с детства и, в отличие от того птицелова, умел применять по назначению. Невозможно было предвидеть такую беду, а раз уж она случилась, нет смысла тратить силы на пустую досаду.
– Ступай, – глухо выдавил он. – С глаз моих. Орлецу рукав зашей.
Влатта убежала. Торлейв снова сел на пол и свесил голову.
– Скажи, за кого ее отдать, – подала голос Фастрид. – Я ее мигом снаряжу. Может, в гридьбе кто-то польстится, там не посмотрят, что ее мать…
– Да пусть бы она хоть… Пергамент. – Торлейв снова перевернул лист и показал матери пострадавший. – Хельмо, сукин сын, обрезал лист… и тот кусок нашли вместе с жабами у Вуефаста.
– Божечки святы! – Фастрид выпустила из рук шитье, во все глаза глядя на сына.
Торлейв молчал, пытаясь сообразить, что теперь делать. Очень хотелось поехать в Ратные дома, сгрести этого стервеца за грудки, припечатать к стене и… А вот этого делать нельзя. Нельзя давать им знать, что тайна жабьего одеяльца раскрыта. Решать, когда кого прижимать к стене, может только Мистина. И ему придется об этом рассказать.
С тяжким вздохом Торлейв встал, поднял пострадавшую тетрадь и завернул в первую попавшуюся сорочку.
– Ты куда? – тревожно спросила Фастрид.
– К княгине.
– Зачем? – Фастрид встала и подошла к нему.
– Надо показать Свенельдичу. Чтобы он знал, откуда…
– Тови, ты с ума сошел. Никому нельзя об этом знать. – Фастрид встала между ним и дверью. – Ты теперь хочешь весь дом опозорить? Чтобы стали говорить, что это мы с тобой Вуефасту жабу подложили? Чтобы нам двор подожгли? Ты не знаешь, до чего люди злы на греков – хочешь с ними заодно пойти? На торгу уже толкуют – мол, пожечь бы их, пока боги не разгневались. Плынь, вон, уже сожгли – туда же хочешь?
– Люди не узнают.
– Вот и молчи. Убери эту дрянь подальше. А лучше бы вовсе сжечь. Ничего не знаем, и все.
– Свенельдич мне велел наши пергаменты проверить. Спросит.
– Скажи, наши все целы.
[665] Добрый господин (греч.)
[666] Господь Вседержитель (греч.)
[667] Имеется в виду памятник византийской литературы, роман «Варлаам и Иоасаф» (VII–IX вв.), полный притч и наставлений.