– У бабки нашли, в горшке было зарыто. Сверху лежало. Об этом никто не знает, кроме Альва и меня.
Эльга повертела кусочки, пытаясь понять, чего в них такого особенного. Мистина подсел к ней и сложил кусочки вместе, так что они образовали серебряный кружок из двух неровных частей.
– Видишь – крест? Вот еще кресты. А это надпись. Вот эти знаки – «ОДДО». А тут, на другой стороне – «Колониа».
– Что сие значит? – Эльга подняла взгляд к его серым глазам.
– «Оддо» – Оттон. «Колонь»[648] – город, где сии денарии бьют.
– А ты откуда знаешь?
– Тови показывал, он разобрал. Говорит, от немцев научился по-латински читать, пока им хазарские речи на воске чертил, но понимает мало что.
– А откуда у Оттона серебро? – Эльга нахмурилась. – Из нашего свои шеляги бьет?
Под «нашим» серебром Эльга имела в виду сарацинские дирхемы, в великом множестве привозимые на Русь в обмен на меха и отправляемые дальше на север и запад.
– Нет, у Оттона теперь свое серебро есть. В горах нашли. Немцы и рассказали, как у меня были. Его еще мало, только начали добывать, но если там залежи хорошие, как у чехов, то скоро наше серебро им будет без надобности.
Эльга посмотрела на денарий в своей руке – первый вестник этих грядущих перемен.
– Но вот это уже здесь! И это значит…
– Сие серебро – бабке плата. Не бес же Ортомидий ей платил! Ему бы она сама скорее заплатила.
– За жаб плата? За чары?
– Ну да. От того ётунова гада, кому те жабы были нужны.
– Ей заплатили Оттоновым серебром? И почему ты хочешь это скрыть? Ведь выходит – немцы? – Эльга выпрямилась, так ее поразило это открытие. – Но к чему им?
– Вот потому я и молчу пока, что не знаю – к чему. – Мистина встал и снова прошелся по избе. – Можно их, конечно, в поруб взять. Не пожелают за добра ума[649] говорить – под кнутом заговорят. Но я бы с этим не спешил.
– Чего они хотят? Что им до Вуефаста?
– Вот и я не знаю! – Мистина повернулся к ней. – А мне страсть как любопытно! Жабы были на остуду. Статочно, хотели Гостяту с Витлянкой развести. Но зачем? Что Оттону до нашей каши? Он на Адельхайд женат! Наши ее видели в ту зиму – говорят, красавица истинная.
– Затем, чтобы ты с Вуефастом не породнился и мы со Святшей так и бодались, пока я не помру.
– Похоже на то. Не знаю, чего от нас хочет Оттон, но чем мы слабее, тем ему веселей.
– Адальберта выгнали, потому что Святша был недоволен. Он Оттону об этом рассказал, когда оправдывался в неуспехе. Оттон знает – Христовой вере на Руси мешает Святша. А если мы с ним примиримся и через вас с Вуефастом оба двора еще раз породнятся – епископам стоит и дорогу сюда забыть. Если будут на Руси Христовы люди прибывать – то греки.
– А Оттон Роману соперник, – подхватил Мистина. – Опять, выходит, два цесаря через нас между собой ратятся. Опять из нас хотят дубинку сделать, и обоим та дубинка нужна.
– Так не взять ли тебе их в поруб, хитрецов этих? Не спросить ли, чего задумали? Они здесь человека убили! С этим, – Эльга показала обрубки денария, – уже можно и взять. Ведь в Киев никто больше Оттонова серебра не привозил?
– Прикажи – сделаю. Святша только рад будет. Но я бы повременил.
– Почему?
– Как они так быстро догадались, что им опасны я, Вуефаст, свадьба? Они ж к нашему сговору дня два здесь провели. Виделись со Станимиром и Тови, но те с ними не говорили о наших делах.
– Хочешь узнать, кто им пособник?
– И это тоже. Пусть погуляют. Только я за ними смотреть велел. Куда ходят, с кем видятся.
– С Предслава чадью они видятся, это даже я знаю. Вроде бы, и чего – они все Христовы люди. Да, а греческие письмена-то при жабах откуда? – вспомнила Эльга. – Немцы не знают по-гречески, Тови уверен. Разве что лгут, скрывают…
[648] То есть Кельн.
[649] Добровольно, по-хорошему.