Скачка продолжалась недолго. Вот Етон резко остановил лошадь, соскочил наземь, взял ее под уздцы и повел вверх по узкой, тоже грязной тропе. Толкнул какие-то ворота, завел лошадь на какой-то двор. Наконец он снял Малушу и поставил на землю.
– Ну, ты… – начала она, ловя воздух ртом.
И замолчала, сообразив, куда попала. Двор, огражденный валом, но на валу никакого тына, только трава и листья. Две длинные избы по сторонам. Впереди – плотно утоптанная площадка, а на ней три потемневших от времени идола – в середине Мокошь, по бокам ее Перун и Велес. Они в святилище. Ну да, Обещана же говорила ей, что у них в Укроме – самое почитаемое в волости святилище, где отец ее – старший жрец.
Отроки Етона уже затворяли ворота. С другой стороны скрипнула дверь. Малуша оглянулась – из ближайшей избы показался седой, морщинистый старик. Глаза его, удивительно яркие, голубые, сразу напомнили Малуше Обещану, при всем несходстве старика с молодой женщиной.
А старый Благун застыл у двери, в безграничном изумлении разглядывая вооруженных чужаков, что внезапно потревожили покой его родовой святыни – Бабиной горы, где он уже много лет так спокойно жил на пороге того света…
Лют смотрел на вал святилища шагах в сорока от себя. На валу сидел Етон – вот поднял руку и издевательски помахал. Лют не ответил, только выбранился себе под нос. Могильный выползок не мудрец, но знает: в святилище никто не возьмет его силой, там он под охраной богов.
Два десятка оружников расположились кольцом вокруг Бабиной горы – чтобы выползок не утек как-нибудь незаметно, перебравшись через вал. Лют смотрел туда со смешанным чувством облегчения и досады. Облегчения – потому что и Етон, и Малуша там и никуда не денутся. Досады – потому что приходилось ждать, теряя время, которое он и так потерял на этой дороге уже столько, что хоть жабой ешь…
– У тебя там внутри есть кто? – Он глянул на стоявшего рядом Воюна.
– Отец мой. Он там живет.
– Отец? – Лют поднял свои ровные русые брови. – Сколько ж ему лет?
– Он сам не помнит. На восьмом десятке где-то. Чуток был помоложе Етона… ну, того, старого…
Воюн и сам не заметил, как начал думать о нынешнем Етоне, как о другом человеке – не о том, старом, что семнадцать лет назад подарил его новорожденной дочери обетный перстень. Старого ведь он знал много лет и не мог не разглядеть, что у того и этого разница не только в возрасте.
– Припасы у него там есть? Колодец?
– Колодца нет, паробки отцу воду таскают. Нынче три ведра принесли. Припасов тоже нет особо – пиров не готовим нынче. Бабы носят брашно готовое. Носили сегодня с утра, да что там – каши горшок да яиц пяток. Он ест мало…
Лют призадумался. Не будь там того деда, Етон в осаде живо бы запросил мира – семь человек и шесть лошадей надо кормить и поить. Но деда голодным не оставишь. Придется кормить всех – иначе Етон отнимет дедову кашу, с него станется. И вывести такого заложника не позволит – он ведь не дурак…
И войти туда, жма, нельзя. То есть с целью учинить насилие. Можно пойти поговорить – но при мысли о разговорах с Етоном Люта тянуло сплюнуть. Захочет – пусть сам беседу заводит. А взять его за яйца и выволочь из кольца вала – нельзя. Оскорбление богам и самому Воюну со всем его родом. Остается ждать и искать способ выманить беглецов.
Эх, был бы здесь Мистина! Он бы живо придумал что-нибудь. Досадливо встряхнув плетью, Лют тронул коня и поехал к отрокам – распорядиться насчет костров ночью.
– А может… – окликнул его Воюн.
– Что? – Лют обернулся, придержав коня.
– Может, потолковать с ним, – Воюн кивнул на святилище, – пусть он тебе деву отдаст, а ты его отпустишь на все четыре стороны? Не век же ему там сидеть!
Старейшине очень не хотелось, чтобы его родовое святилище подвергалось осаде.
– Нет. – Лют чуть помедлил, потом мотнул головой. – Не зря его боги на край того света привели. На сей раз… я с ним покончу.
Малушины мечты почти осуществились. Вот что значит по-настоящему промерзнуть, изголодаться и устать: когда она очутилась в дедовой избе у теплой печки с глиняной чашкой, в которой исходил паром настой чабреца со смородинным листом, в сухих чулках (из собственного короба), она почувствовала себя почти счастливой. Ни о каких великих свершениях Малуша сейчас не думала: немного согревшись и подкрепившись, она подбодрилась так, как не предполагало их невеселое положение.
– Будь цела, дева! – очень приветливо сказал ей дед, седой, как пух рогоза, когда она вошла сюда. – Ты кто такая?
– Будь цел, дедушка! – Она поклонилась. – Я Малуша. Из Киева… то есть из Вручего.
– Ты мне родня?
– Нет. – Она удивилась вопросу, не зная о том, что дед Благун часто не узнает собственных родичей и привык спрашивать об этом. – Но я подружка внучки твоей, Обещаны.
Они поговорили про Обещану, потом дед спохватился:
– А ты голодна?
Малуша подтвердила, что так оно и есть, и дед захлопотал: стал заваривать настой, греть кашу в горшке на печи, отрезал несколько ломтей от половины коровая, лежавшего в рушнике на столе, вытащил откуда-то три печеных яйца и позвал ее к столу. Так быстро и ловко управился, как не всякая баба сумеет. Малуша дивилась – она сейчас увидела этого деда впервые, но уже казалось, что они век знакомы и что он и ей тоже родной дед. Он совсем не походил на Олега Предславича, но была в нем какая-то священная, стихийная доброта, не различающая своих и чужих, как свет солнца, греющий всех живых людей одинаково. Живя на грани того света, старик был будто воплощенный чур, для которого всякий гость – его правнук.