Одной рукой придерживая миску, Малуша ощупью сделала несколько шагов. Наткнулась на стол. Поставила на него миску и, проверяя путь двумя руками, уже смелее двинулась вдоль стола.
Глаза привыкли к темноте, и скоро она различила впереди конец стола и очаг с тремя высокими чурами. Пробралась к стене, нащупала оконце и сдвинула заслонку. Сразу стало светлее, в обчину ворвалась струя воздуха со двора – прохладная, душистая, плотная, как вода. Будто рука, протянутая из мира живых в мир мертвых. Подбодрившись, Малуша огляделась. Теперь ей был ясно виден обложенный камнями очаг, чисто выметенный и пустой, три деревянных чура по краям, большой ларь позади. Но ларь ей не нужен. Обещана говорила, это хранится в земле перед очагом…
Малуша подошла к очагу и наклонилась. Вот она – черная овчина. Руки ее слегка дрожали от волнения. Надо спешить. Если дед сейчас вернется в избу и обнаружит, что Малуши там нет, он может сообразить, что она без позволения проникла, куда нельзя. Ожидая услышать скрип двери, Малуша тем не менее отодвинула овчину в сторону – и увидела доску, служившую крышкой зарытого в землю хранилища.
Постояла, надеясь унять стук сердца. Вспомнив, метнулась назад, принесла миску, выложила еще теплые кусочки обжаренной конины к подножию чуров.
– Деды и бабки, не гневайтесь, что пришла я к вам, – зашептала Малуша. – Не для забавы, а по большой надобности. Судьба моя злая, в болото глухое меня, сироту, завела, отца-матери лишила, хочет и воли, счастья-доли и жизни самой лишить. Если вы обо мне не порадеете, пропасть мне, полянских и деревских княжеских родов дочери. Нет у меня больше рода своего, на вас вся надежда моя. Покушайте мяса и помогите нужде моей – позвольте веретено Зари-Зареницы взять, добрую судьбу себе спрясть.
Она перевела дух и подняла крышку. Внутри лежали обычные орудия – веретено, ножницы, челнок, связка круглых ткацких дощечек. Но в них ничего божественного не было, и Малуша отодвинула их в сторону. Под ними оказался длинный тонкий сверток. Дрожащими руками Малуша вытащила его, удивляясь, какой он легкий. Однажды ей привелось держать в руках мешочек золотых номисм – из числа даров царя Романа княгине Эльге, и она знала, что золото довольно тяжелое.
Да есть ли там что-то внутри? Не сказку ли ей рассказала Обещана?
Сев на край скамьи, Малуша развернула тканину. В руках ее оказался мешочек из старого, вытертого греческого самита с золотным шитьем. Самит был крашен багрецом, пурпуром – тем, который носить в самом Греческом царстве дозволяется лишь царю и его родичам. Найти кусок такого шелка здесь, в глуши на Горине, в черной земле очага было так же дико, как вынуть золотую гривну из колодца. Истинный дар с того света.
Но теперь Малуша верила – это не сказка. Внутри она найдет то, что обещано. Она уже чувствовала сквозь ткань нечто длинное и тонкое. Какая дева не узнает пальцами веретена, верного и неотвязного своего спутника всякую зиму, от семи лет и до крады огненной?
Не сразу ей удалось развязать шитый шнурок. Но вот она запустила руку внутрь мешочка и наткнулась на что-то гладкое, холодное… Вынула и положила на колени стержень в пол-локтя длиной, мерцающий знакомым ей тускловатым блеском. Как нутро серебряной чаши, из которой пьет княгиня. Как Эльгины любимые подвески с эмалью, привезенные Мистиной Свенельдичем из Греческого царства двадцать лет назад. Как золотые обручья самого Мистины. Как навершие Святославова меча по имени Огненосец…
Веретено оказалось довольно легким – она ожидала, что будет тяжелее. А впрочем, золото бывает и легким тоже – его можно раскатать в очень тонкий лист, ей рассказывал однажды Скольд, княжеский кузнец.
Зажав веретено Зари в кулаке, Малуша снова заглянула в хранилище. На дне белела «волна» – шерсть белых ягнят. Пряслень отыскался в мешке – обычный, каменный, как у тысяч прях по всему свету белому. Малуша огляделась, выискивая что-нибудь, годное служить столбушкой. Пошарила вокруг, даже подумала, не привязать ли «волну» к одной из бабок-чуров, но, к счастью, обнаружила столбушку за той самой лавкой, в которой было проделано для нее отверстие.
И вот все было готово. Малуша коснулась «волны», приколотой к столбушке, и вытянула кончик будущей нити.
– На море на окияне, на острове на Буяне, лежит бел-горюч-камень, – напевно, подражая деду Благуну, начала она. – Под камнем тем лежит змей огненный, о двенадцати головах, о двенадцати хоботах, дышет-пышет пламенем палючим, огнем горючим. На камне том стоит ледяной терем, в ледяном терему стоит золотой стул, на золотом стуле сидит Заря-Зареница, красная девица, подпоясана золотым поясом, подперта золотым посохом…
Белая нить, светясь в полутьме, текла к золотому веретену. Правая рука Малуши уходила все дальше, пока не пришла пора его крутануть; нитка легла на золотой стержень, веретено подпрыгнуло к руке, как живое.
– Она прядет золотую нить, берет золотой челнок, зовет-призывает к себе сестер своих, Зарю Утреннюю и Зарю Вечернюю. Ой вы сестры мои, Заря Утренняя и Заря Вечерняя! Вы берите золотой челнок, заправляйте золотую нить, сотките судьбу добрую для Малуши, Володиславовой дочери, на всю жизнь, на весь век! Унесите от меня, Малуши, все хвори и болезни, болесть ветряну, болесть напущенну, – шептала она, все больше увлекаясь, – чтоб отлетали от меня горячки и скорби, с черных бровей, с ясных очей, с русых кудрей, с белого тела…
Слова вели за собой видения. Перед нею расцветали образы этих двух зорь, Утренней и Вечерней: старшая была лицом похожа на княгиню Эльгу, одетая в синее платье цвета ночного неба, усеянного звездами; молодая имела лицо самой Малуши, в алом платье, вышитом золотой нитью солнечных лучей. Они стояли друг против друга, протянув руки к общему своему господину – солнцу красному, коего одна из них будит и провожает ежеутренне в дорогу, а другая ежевечерне встречает и укладывает спать. Лицо солнца Малуша не видела, но ей било в глаза сияние золотых волос на склоненной, будто в сладкой дреме, голове. В груди разливалось блаженство ожидания: вот сейчас он пробудится, поднимет скуластое лицо, откроет голубые очи, и свет нового дня разольется по миру…
– И обрядите вы меня, Малушу, Володиславову дочь, в красоту несказанную, чтобы лицо мое было чище белого серебра, чтобы очи мои были ярче золота. И да буду я, Малуша, для всех людей краше красного солнышка, белей светлого месяца, румяней Зари Утренней и Зари Вечерней, милее всего света белого, всего мира поднебесного. Для старых стариков, для красных девиц, для удалых молодцев! Как глядят все люди добрые на ясно солнышко, так бы на меня, Малушу, глядели и любовались, красну девицу…
От золотого веретена в руке исходило ровное тепло, проникая в кровь, в каждую жилочку, и вот уже наполнило ее всю. Малуша смотрела в полутьму перед собой, но видела сияние неба на летней зорьке – алое, золотое, багряное. Видела девицу, с точно таким же веретеном в руке; одетая в пурпур и золото, та сидела на золотом стуле в ледяном тереме и усердно пряла нить из тех слов, какие шептала ей Малуша, закладывая их в новую ее судьбу. И было смутное чувство, будто она уже видела эту деву – в своих мечтах, видела давно, и думала тогда о другом, когда сама была другой… Всплывали в памяти полузабытые слова, и Малуша их тоже вплетала в свой заговор, стремясь призвать себе на помощь все высшие силы, какие ее когда-либо учили почитать:
– Да стану я девой с золотыми крыльями, разукрашенной и имеющей лицо белое и кроткое; буду предстоять я престолу царскому. Да сделаюсь я легка и быстролетна, да имею крылья золотые и полет, услаждающий ангелов. Да буду я людям мила, как милость господня, как голубица, чьи крылья серебром покрыты, а перья чистым золотом. Летает она, как голубь, золотой и живой, с кротким оком и взглядом нежным. Ничего нет прекраснее этого ока…
Слова эти напомнили ей нечто забытое, но такое сладкое; напомнили собственное отрочество, когда она еще не знала, как предстоит ей бороться за честь своего рода, когда она могла надеяться лишь на милость господа. Но этого оказалось мало. Никто не мог ей помочь – только сама она и могла стать богиней своей доброй судьбы, только сама могла войти на небо и спрясть заново худо спряденную другими нить.
Все тело пылало огнем, но он не жег, а лишь наполнял жизнью; золотая кровь Зари текла в ее жилах и звенела, вливая волшебную силу в пальцы и в голос.
– Вы, сестры мои, Заря Утренняя и Заря Вечерняя! Свейте мне пояс золотой, опояшьте меня красной зарей, светлым солнцем, ясным месяцем, частыми звездами! Будьте слова мои крепче железа и камня, запираю я вас тремя золотыми ключами, замыкаю тридевятью замками, бросаю те ключи в море-окиян! И кто сине море вычерпает, Сыр-Матер-Дуб сокрушит, бел-горюч-камень изгложет, тот слова мои превозможет!
Не в силах больше выносить наплыв этих огненных сил, Малуша закрыла глаза. Посидела, стараясь прийти в себя. Голова будто плыла, и она вцепилась левой рукой в край скамьи. Осторожно подняла веки – перед ней был едва различимый в густом полумраке чуров очаг. Кусочек неба в оконце потемнел, оттуда долетал запах дыма и жареного мяса – от Етоновой жертвы. В правой руке было зажато веретено, потолстевшее от тонкой белой нити. Теперь это была нить ее, Малуши, новой судьбы.
В глухой ночной тьме отчетливо виднелись костры на том берегу. Разложенные вокруг Бабиной горы, они указывали направление и цель – сами того не желая, Свенельдич-младший и Святослав оказали добрую услугу своим противникам. Все эти дни Плетина, Берест и Коловей собирали людей – своих и чужих, всех, кто не побоялся бы вступить в схватку с киянами ради спасения бужанского князя и деревской княжны. Что происходит, в Драговиже узнали довольно быстро. Вечером того же дня, когда Етон с девушкой должен был приехать, но не приехал, Плетина послал людей к Укрому – от него расположенный на другом берегу Горины Драговиж отстоял всего на три поприща. Первые посланцы выяснили только, что вокруг Бабиной горы горят костры. Назавтра трое переправились в челне и сходили в Укром – отношения между бывшими сватами все же не настолько испортились, чтобы нельзя было наведаться. Так Плетина и бывшие при нем древляне узнали, что Етон с девушкой осажден в святилище Лютом Свенельдичем и Унерадом. После этого наблюдение с высокого правого берега несли непрерывно и видели, как из Горинца подошла вторая половина киевской дружины.
Теперь у Свенельдича было около семи десятков человек да три десятка укромовских. Плетина и древляне вместе имели чуть больше половины от этого числа. Плетина спешно собирал людей в округе, суля богатую добычу и избавление от дани. Но боги будто смеялись: едва численность его рати, хуже обученной и вооруженной, примерно сравнялась с киевской, как от Горинца подошел сам князь Святослав… Его стяг, его щиты древляне и бужане знали уже достаточно хорошо, чтобы не ошибиться.
Стало ясно, что Свенельдич с дружиной ждал Святослава, а также то, что Святослав не станет топтаться у Бабиной горы бесконечно. Для спасения Етона нужно было что-то делать, притом немедленно.
И вот в глухую полночь с притока в Горину вышли лодки и челны – несколько десятков. Обмотанные тряпьем весла бесшумно рассекали черную воду. Правили на пламя костров близ Бабиной горы. Плетина и древляне точно знали, куда им нужно попасть, а кияне никак не могли знать, где именно ждать врага. И это давало сторонникам Етона весомое преимущество.
Когда совсем стемнело и дед Благун улегся спать на своей лавке, Малуша тихонько сползла с полатей и накинула свиту прямо на сорочку. Времени было не много: она уже знала, что дед просыпается задолго до зари, раньше, чем бабы встают доить коров, хотя никакой скотины у него нет – ему не спится. А ей предстояло еще одно важное дело. Из хранилища перед очагом она унесла набор ткацких дощечек и теперь пустила их в дело: размотала нить с веретена, отмерила и заправила в дощечки основу и теперь ткала себе из волшебной нити пояс – пока она не подпояшется, новая судьба не оживет. Света для этой работы не нужно, и она проворно вращала дощечки, привязав дальний край основы к ножке лавки. Поясок – поуже, чем два ее пальца, – постепенно удлинялся, сползая к ногам, и она передвигалась все ближе от дальней стены к лавке. Полоска основы будущего пояса белела перед ней в темноте, будто снежная дорога, и с каждым поворотом дощечек Малуша делала новый шаг по ней.
Дед храпел вовсю. За храпом она не услышала шума снаружи и, когда дверь внезапно отворилась и в избу быстро шагнул Етон – она узнала его по росту и длинным конечностям, – вздрогнула и подскочила.