– Это у нее самой и спросишь. Мое дело тебе весть передать. Княгине клятву крестную дашь и деву свою получишь. Если только не решишь сперва с дочерью попрощаться.
– С до… с какой? Ты о Горяне? – сообразил Олег Предславич, поскольку Предслава была все же слишком далеко. – Что с нею?
У него аж волосы шевельнулись на голове от ужаса: воображение отца вмиг нарисовало, что Горяна умирает, и поэтому княгиня решила отдать ему внучку.
Но все оказалось не так страшно. Вчера Одульв заснул, едва успев рассказать, как Адальберт сидел меж двух огней; сегодня он поведал, к чему это привело. То есть поведал то, о чем знал сам: восхищенная подвигом святого человека, Горяна решила попроситься в монастырь королевы Матильды, чтобы жить только для бога среди других благородных дев и жен. О том, как Малуша была причастна к этому решению тетки, а также и почему Эльга и Святослав дали на это согласие, Одульву не довели.
– Они по Моравской дороге поедут, – добавил Одульв. – Врагу не пожелаешь – осеннюю грязь два месяца с лишним месить. Но уж лучше им до Карачуна убраться из города. Да и тебе внучку забрать. Княгиня приказала не мешкать.
В тот же день Олег Предславич велел отрокам собираться в дорогу. У него оставалось время до Карачуна, после чего предстояло собирать дань, а путь до Перезванца – из Норини в Уж, по Ужу почти до устья Припяти, где стоял городец с дружиной, – был не таким уж длинным.
Поздно вечером, когда Олег Предславич уже собирался спать, к нему постучали. Открыв, ключница принялась перебраниваться с кем-то, потом подошла к господину.
– Кто там?
– Да бес этот кривой, зять твой, чтоб его Перун треснул… Я ему говорю, до утра обожди, нет, говорит, сейчас ему надобно… прется, как медведь в овсы…
Еще вчера при появлении близ Вручего киевского боярина с дружиной, Володислав предпочел убраться с глаз. В Киеве знали, что он жив, и Святослав очень досадовал, что один из убийц его отца все еще топчет землю. Нельзя было исключить, что люди присланы по его голову, и поэтому Володислав предпочел скрыться. Он пережидал в Коловеевой веси, в трех поприщах отсюда. Но туда уже дошли слухи, что посадник уезжает по вызову княгини, и Володислав хотел узнать киевские новости. Не имея сил для открытой борьбы за возвращение своего стола, он тем не менее следил за положением дел, надеясь не упустить какой-нибудь удачный случай. Ведь у Святослава, кроме него, было немало и других врагов…
– Это ты, зять! – Олег Предславич даже обрадовался; увлеченный новостями, до сих пор он о Володиславе не вспоминал и не заметил, как тот исчез. – Радость для нас великая! Эльга мне Малушу отдает. Будет здесь с нами жить. Только чтобы замуж не отдавать, ну да это… – он махнул рукой. – Она же дитя еще совсем.
Малуша жила в его памяти в облике маленькой девочки, и даже помня, что внучке уже пятнадцать, дед не мог вообразить ее взрослой девой.
– Она будет… вольной? – Володислав немного переменился в лице, но в такое же ликование, человек сдержанный, впадать не стал. – Или все рабыней?
– Не знаю. С Эльгой поговорю. Да как бы ни было – все ей у меня жить лучше, чем в челяди! Будет мне хозяйство вести… – У Олега Предславича даже слезы заблестели на глазах. – Заживем, будто в сказке…
– А с чего они вдруг надумали? Все ли с нею ладно? Может, больна? Или еще что…
Олег Предславич помотал головой:
– Про это Одульв не говорил ничего. Увижу ее – буду знать. Дам Эльге клятву…
– Какую?
– Чтобы замуж не отдавать. Клясться грех, но ради внучки я на себя возьму…
– Да как же не отдавать? – возмутился Володислав. – Это ж мы с тобой можем…
– Нет! – Олег Предславич поднял руку, останавливая его речь. – Хочет Эльга от меня клятвы – я ее дам и сдержу. Горяну бискуп в земли немецкие увозит, для меня она все равно что на тот свет уходит – так хоть Малуша, последняя веточка рода моего, будет при мне расти.
– Куда Горяну немец увозит? – изумился Володислав.
Олег Предславич рассказал. Одульв не брал с него слова молчать обо всех новостях: не увидев Володислава, он и не догадался, что здесь рядом может быть кто-то, кому не следует всего этого знать. А Олег Предславич лишь сокрушался, что не успеет попрощаться с Горяной перед ее отъездом навсегда. Он еще мог бы ее увидеть, если бы сейчас пустился прямо на юг и за Искоростенем вышел сперва на Киевскую, а оттуда на Моравскую дорогу. Но Эльга в самое ближайшее время уже будет ждать его в Перезванце, на восток отсюда. И он, сокрушаясь, выбрал ту из двух дев, кому мог помочь. Горяна отныне вручала себя одному только богу. И Адальберту.
Пронзительно-холодная крупная капля упала прямо на шею; Лют вздрогнул от неожиданности и схватился за это место. Дождь недавно прекратился, но с ветвей еще капало, воздух был насыщен запахом влажной листвы. Грязь чавкала под копытами. Дорога шла через дубраву: стоял густой горьковатый запах дубовой коры, вдоль дороги несли дозор великаны, одетые рыжевато-бронзовой листвой. На старых толстых ветвях виднелись зеленые покровы мха. Но красоты Лют не замечал: хоть впереди и шел, как полагалось, передовой дозор, он почти непрестанно шарил глазами по зарослям, выискивая подозрительные шевеления.
Нынешняя поездка приводила ему на память их с Мистиной путешествие в Плеснеск десятилетней давности – кажется, ни разу с тех пор он не ездил по Моравской дороге в самую грязную осеннюю пору. Только зимой по санному пути. Но ждать зимы, когда можно бы спокойно и безопасно проделать путь до Плеснеска, а то и дальше, с торговым обозом, Адальберт не имел возможности. Святослав настаивал на его немедленном отъезде: опасался, что в его отсутствие немец почистит перья и снова начнет оплетать словесами жену, мать, бояр. Мистина, как киевский воевода, получил ясный приказ отослать епископа, едва тот вновь сможет сидеть в седле. Но Адальберт и сам торопился убраться до возвращения князя, опасаясь, как бы тот не передумал отпускать жену.
Всех своих доверенных людей Святослав брал с собой в гощение, и никто из них не жаждал, вместо веселой поездки с князем, по пирам в городцах и ловам между ними, месяц тащиться по грязи с недожаренным немцем, а потом обратно. Хорошо, если к Карачуну успеешь воротиться! Поэтому сопровождение его до границ своих земель Святослав возложил на людей княгини. А Мистина, вздохнув, выбрал Люта, как самого надежного человека из всех, кто у него был. Безопасность Адальберта не так уж его заботила, но ведь с епископом ехала Горяна, дочь Олега Предславича и родственница Эльги, мать ее второго внука. Лют не мог ослушаться брата, но принял поручение, сцепив зубы от досады: в походе этом не добудешь ни славы, ни пользы, а месить грязь под холодным дожем он любил не более других.
Зато он гораздо лучше других понимал, почему отослать Горяну с Адальбертом так важно. Нелады в семье молодого князя огорчали его мать и приводили в смущение народ, не понимавший, есть ли у него молодая княгиня или нет. Без нее наконец вернется в Киев Прияна, с ней народ обретет настоящую госпожу, а сам князь – счастье у себя дома. И перестанет с досады выискивать себе третью жену, особенно среди таких неподходящих дев, как материна младшая ключница. Что Святослав попытается отобрать Величану, Лют по-настоящему уже не опасался, но все же и ему стало бы спокойнее, если бы у князя в дому вновь появилась госпожа, способная предотвратить все посягательства такого рода. Так что удаление Горяны было небезвыгодным и для самого Люта, чем он отчасти утешал себя в очередной долгой разлуке с женой.
Горяна умела ездить верхом, но проводить в седле весь день ей было бы не по силам. Для нее изготовили повозку с навесом, защищавшим от дождя и ветра, где она сидела вдвоем со своей служанкой-ляхиней. Кроме пятерых служителей божьих и четверых слуг, у Адальберта имелся десяток воинов-немцев, а у Люта – два своих десятка да три вышгородских. Лют не думал, будто кто-то на Руси питает к Адальберту особую вражду и станет покушаться на его жизнь, и надеялся, что с этими силами проделает долгий путь безопасно.
Сам епископ уже достаточно оправился, чтобы ехать верхом, и всадником оказался куда более ловким, чем Лют ожидал от монаха. Брови и ресницы у него отросли, сожженные и тоже постепенно растущие волосы прикрывала вязаная шапочка и шерстяной худ, и только ярко-розовые пятна от ожогов на лице и на кистях рук напоминали о знаменательном испытании. Вопреки ожиданиям Люта, немец даже начал ему нравиться. Приглядевшись, Лют понял, что епископ старше него всего на два-три года. После испытания с него слетела вся важность и он чувствовал себя не будущим святым, просветителем варварских племен, а обычным, смиренным человеком. Видно, господь еще не считает его достойным того, чтобы являть через него чудеса, и дело его – молиться и стараться стать лучше в глазах бога.
За время пути Адальберт уже рассказал Люту о своей матери, пленной браниборской княжне, и тот слушал с жадным вниманием – ведь его собственная бабка, мать Мистины, тоже была пленной княжной из почти тех же краев. При всем несходстве их нравов и судеб, это вдруг сблизило русского воеводу и немецкого епископа. Не говоря об этом вслух, каждый смотрел на другого и думал, что мог бы стать таким же, если бы та пленная дева попала в другие руки. Не к язычнику Свенельду, а к христианину Генриху, или наоборот. У матери Адальберта имелся старший сын от короля Оттона, Вильгельм, и тот, благодаря столь знатному родству, еще совсем не старым человеком достиг звания архиепископа. Лют видел в этих двух братьях очень близкое подобие его самого и Мистины: старший, более высокого положения, покровительствует младшему и пользуется его службой. И хотя служба эта у тех и других была совершенно различной, опасность для жизни порой несла и та, и другая.