– Послушай! – Она сжала его руку. – Я тебе сейчас скажу то, чего никто почти не знает и знать не должен. Святослав… он запретил тебе Малушу брать… а сам решил за себя ее взять. И она согласие дала.
Торлейв, было привставший от возмущения, в изумлении снова сел.
– Да, – подтвердила Эльга. – Он мне сказал, что она сама предложила… своей волей. Я говорила с ними обоими… она не противилась. Но я никак не могу позволить, чтобы мой сын женился на дочери своей двоюродной сестры. С ним все улажено. Он отпускает Горяну из Киева и зовет Прияну назад. А почему я хочу, чтобы за ней съездил ты… – Она взглянула в серые глаза Торлейва, понимая его чувства и страдая оттого, что не может помочь по-настоящему. – Если Прияна вернется, то Святослав больше не станет искать себе других жен. Я сейчас с Малуши ключи сниму и к деду во Вручий ее отошлю. Она станет свободной девой, а Святослав из мыслей ее выкинет. И со временем… если ты пожелаешь… мы сможем еще раз попробовать устроить… вашу женитьбу.
Торлейв молчал. Досада и тоска, мучившие его со времени отказа, от слов княгини превратились в еще более сильную душевную боль, но понять ее сейчас, а тем более высказать, он не мог. Горько и унизительно было то, что князь запретил ему женитьбу на невесте, которую Торлейв себе выбрал; досадно и мучительно было знать, что он не сумел отстоять счастье девы, которая полагалась на него. Но Святослав… хотел взять ее сам? Поэтому и отказал? Или как с Горяной и Улебом – пытался помешать браку самым прямым способом?
Однако еще сильнее его поразило то, что Малуша сама пожелала выйти за Святослава. Как она могла этого пожелать? Из страха? Или… потому что Святослав предлагал ей возвышение куда более значительное?
Торлейв с самого начала знал, что в этот брак их с Малушей влечет не страстная любовь, а взаимная польза: он давал ей волю и положение, а она ему – княжескую кровь для будущих детей. И они достаточно нравились друг другу, чтобы охотно пойти навстречу чаемым выгодам. Но ему, внучатому племяннику Вещего, оказаться отвергнутым ради жениха того же происхождения, но более высокого положения… И кем отвергнутым – рабыней…
– Теперь ты знаешь все, что произошло, – среди тишины сказал Мистина. – Поезжай в Свинческ, привези Прияну. Этой услугой ты в глазах Святослава обелишь себя, и на радостях он тебя простит, зла держать не будет. А что до Малуши… у тебя будет время все обдумать, взвесить и решить, чего ты хочешь.
Торлейв помолчал. Он знал, что ни в чем не виноват, но от стыда ему было трудно поднять глаза.
– Я знал, что ты прав, – наконец он вынудил себя взглянуть на Мистину. – Ты… как отец со мной говорил. Что бы ни вышло – я не забуду. И тебе, княгиня, спасибо, что как мать ко мне добра.
– Я помогу тебе добыть любую хорошую невесту, – Эльга снова сжала его руку. – И воевода поможет.
Торлейв выдохнул и потряс головой, будто изгоняя все мысли о невестах.
– Когда ехать?
Часть пятая
Искоростень, старая столица древлян, так и не оправился от разорения десятилетней давности. Вершина горы, где он простоял двести лет, по сей день была завалена обгорелыми обломками, остатками жилищ и обугленными бревнами рухнувшего тына. Все это успело порасти бузиной и крапивой, и теперь соваться туда было так же страшно, как в открытую пасть того света. Округа обезлюдела после войны с Киевом, а среди немногих уцелевших жителей ходили страшные рассказы о неупокоенных мертвецах Искоростеня.
Олег Предславич, получив от Эльги землю Деревскую в управление, не стал устраивать новое гнездо на пожарище: ни в Искоростене, ни в полутора поприщах от него, где когда-то жил его предшественник, Свенельд, и где теперь на месте воеводского городца тоже чернело пожарище. Он выбрал место за конный переход на север, на реке Норини. Среди болотистого, лесистого края тянулась огромная холмистая гряда, иссеченная оврагами; с запада на восток она простиралась на три пеших дневных перехода, а с севера на юг – на один. Холмы, заросшие березой и дубом, чередовались с глубокими оврагами. Окружающие болота делали этот край самородной крепостью, в летнее время почти неприступной, и в последние десять лет его население заметно возросло: сюда бежали остатки жителей из-под Искоростеня, Малина и других мест, сильно разоренных войной.
Новый город Вручий стоял на крутом мысу над рекой Норинью. Два глубоких оврага по сторонам мыса защищали его с боков, а со стороны берега Олеговы отроки за эти десять лет вырыли ров с земляной перемычкой и возвели высокий тын поверх вала. В городце жил сам Олег Предславич с дружиной; его люди обзавелись семьями, под его покровительство собрались ремесленники и мелкие торговцы. Вдоль дорог, ведущих к заставам на других концах кряжа, быстро росли села.
Зимой, когда болота замерзали, а реки покрывались льдом, Олег Предславич отправлялся по земле Деревской собирать дань. Себе он поначалу оставлял четверть – на прокорм дружины, остальное отправлял в Киев. После женитьбы на Горяне Олеговне, чему ее отец противился изо всех сил, Святослав увеличил долю тестя до трети и дал ему право торговать с заморьем. В оврагах близ Вручего жители добывали особый розоватый камень, из которого резали пряслица; их охотно покупали и в Киеве, и в других местах, что приносило людям и посаднику хороший доход.
Из-за болот, затруднявших перемещение, гости издалека во Вручем случались очень редко. Поэтому Олег Предславич весьма удивился, когда в самую дождливую пору к нему по Норини явился на двух лодьях важный гость из самого Киева.
Дело близилось к вечеру, накрапывал дождь. Олеговы отроки заканчивали ужинать, и он сам сидел с ними во главе длинного стола в дружинной избе. Вторая жена его, Ярослава, недавно умерла, о третьей он, человек немолодой, уже не думал. Хозяйство в избе вела ключница, но Олег Предславич чаще ел с отроками – был он неприхотлив и не заносчив, хоть и приходился родным внуком Олегу Вещему. И теперь, когда настала старость, а дом его был пуст, Олег Предславич часто вспоминал деда. Знал он его не очень хорошо: Олег-старший рано отослал внука в заложники на север, в Хольмгард. Там Олег-младший вырос, оттуда привез первую свою жену Мальфрид, мать Предславы. Во всех превратностях жизни он помнил деда и надеялся быть достойным его славы и памяти. Но другие оказались достойнее… Поэтому сейчас, когда ему пошел шестой десяток, он и сидел среди болот на Вруцком кряже, а в Киеве золотым столом Олеговым владел его вуйный второй брат[546], Святослав.
Привыкнув к присутствию доброго своего господина, отроки держались при нем свободно, переговаривались, рассказывали разные байки.
– И вот, значит, выхожу я от Угоды, и бочонок тот нежно так к груди прижимаю, будто дитя, – рассказывал Соловец, старший оружник, круглолицый, разговорчивый мужчина средних лет. – Нежень за мной топает. Идем к челнам – пока дошли, я, правда, бочонок два раза в воду ронял, но вылавливал! Влезли мы в челн, весла взяли, поплыли. Как приплыли, лезем на причал, вдруг слышу – бух! Ну, думаю, гора Вруцкая в реку обвалилась. Глядь – а это Нежень! С причала сорвался, пьянь дурная, и опять в челнок рухнул. Я думал, он убился к лешему, а гляжу – лезет опять…
– Да померещилось тебе все! – отбивался Нежень, другой оружник, с которым они вместе ходили в гости к одной вдове в ближней веси, умелице варить мед.
– Да ты не помнишь ничего!
– Я-то помню. Дай я скажу! Пришли мы, я завернулся во все, лег и заснул. Потом чую – тычет меня кто-то… Поднимаю голову, еле глаза разлепил – стоит рядом Верезга и древком сулицы мне в задницу тычет! А я укутался в две шкуры, вставать неохота. Ну, я приподнялся, поведал ему, что сейчас с ним будет – и только слышу такой топот, будто табун…
– Я ж не знал, что это ты! – перебивая общий хохот, вступил в беседу Верезга, молодой бойкий отрок. – Мы идем с павечерницы, смотрим – лежат какие-то люди… Мы проверить хотели – вы чьи?
– Вот не лень бы мне было вставать – я б тебе проверил!
Отроки и челядь смеялись, посмеивался и Олег Предславич. Вот такие у него теперь предания, походы и подвиги. Что еще тут может случиться, в этом болотном углу? Но, может, оно и к лучшему. Предания хорошо слушать, но жить в них не всякому по плечу.
Он осторожно покосился на мужчину, сидевшего за столом по правую руку от него. Вот уж кто побывал в преданиях – и самых страшных. Тот выглядел почти его ровесником, хотя был на двадцать лет моложе. Невысокий, щуплый, почти лысый, он рядом с Олегом Предславичем смотрелся невеличкой, но казался более опасным. А главное, что внушало ужас – через правую половину лица сверху вниз проходил кривой рубец, сгубивший глаз. Рубцу было десять лет. Володислав, зять Олега Предславича и бывший деревский князь, носил его на память о том зимнем дне, когда пал Искоростень и погибла деревская воля.
Поначалу Володислава сочли погибшим в битве под стенами Искоростеня, и его жена, Предслава, следующей весной вышла замуж, считая себя вдовой. И первые девять лет о нем не было ни слуху ни духу. Прошлым летом Володислав объявился и теперь жил поблизости от Вручего. Через несколько лет после войны с Волыни вернулся боярин Коловей, Любоведов сын, и с ним около сотни древлян, кто сначала ушел от наступающих русов на запад. Поначалу их было больше, но кто-то обосновался у волынян, кто-то – в Плеснеске, как Берест, а иные предпочли воротиться в родные края, к дедовым могилам. Но те, кто остался с Коловеем, теперь населяли пять-шесть весей на Вруцком кряже. В одной из них, где обитал сам Коловей, жил и Володислав. С Олегом Предславичем они после долгого разрыва сошлись вновь и часто виделись. Один из них был родовым деревским князем, другой – русом, посадником от завоевателей, киевских князей, но кроме этого они были связаны родством, и дети Володислава приходились внуками Олегу Предславичу. Хоть и без особой любви, они держались друг за друга: их объединяло стремление вызволить из рабства Добрыню и Малушу. У Володислава не было других детей, и только в этих двоих он видел надежду на будущее возрождение и рода князей деревских, и воли их земли. У Олега были и другие внуки, но младшие дети Предславы росли за тридевять земель, и он почти не имел надежды когда-нибудь их увидеть, а единственное чадо Горяны, маленький Олег Святославич, рос в Киеве, его готовили в наследники киевского князя – общего соперника Олега и Володислава. Никакой другой семьи или родни ни у того, ни у другого не оставалось, и все их мысли о роде своем сосредоточились на тех двух киевских детях, маленьких пленниках. Тех, что за десять лет плена успели неприметно вырасти…
[546] Вуйный второй брат – троюродный брат по матери.