Но разве стальной капкан сильных рук позволит мне сдвинуться хоть на миллиметр?
Нет.
Мне остаётся только ловит густой воздух ртом и пальчиками цепляться за жилистые запястья, пока Дамир скользит губами и по другой моей щеке.
Горячо. Жарко. Я будто пылаю изнутри. Там, где губы прикасаются к коже, будто маленькие удары тока происходят.
Я подмечаю, что дыхание молодого человека такое частое, как и моё. А от ладоней, в которых он продолжает баюкать моё лицо, становятся всё горячее.
— Мир…
Губы Дамира застывают у уголка моего рта. Не прикасаются больше к коже. Только дразнят. Только манят чуть шатнуться вперёд, чтобы самой впечататься в его губы. Чтобы узнать не только их жар, но и вкус.
Внизу живота что-то ухает и сворачивается клубком, бедное сердце колотится в горле. Его стук настолько громкий, что я не слышу ничего, кроме его звучания.
Я моргаю часто, прогоняю остатки слёз, которые застилают глаза. Смотрю в лицо Дамира, застывшее так близко. Рассматриваю каждую чёрную длинную ресничку. Они немного подрагивают, как и моя душа, которая застыла в ожидании чего-то невообразимо прекрасного.
Я замечаю мелкие морщинки у уголков глаз Дамира. Россыпь шрамов на носу и лбу, тонких и очень бледных. А ещё крапинки. Красивые золотистые крапинки в тёмных глазах, которые исследуют моё лицо с такой же внимательностью.
— Поверь мне, Катя, ты часто будешь плакать, — хриплым, будто простуженным голосом говорит Дамир, нарушая вязкую тишину. — Я об этом позабочусь.
Я не нахожусь с ответом. Только плечами передёргиваю и опускаю ресницы, скрывая свою боль и разочарование от пристального взгляда.
Вновь подкатывают слёзы к глазам. Они вот-вот новым потоком хлынут по щекам, но я с силой впиваюсь зубами в нижнюю губу, только бы одёрнуть себя и не позволить развесить сопли перед Дамиром.
— Если бы ты только знала, как сильно ты меня бесишь, — с яростью и колючей ненавистью говорит парень, кончиком носа касаясь моей переносицы.
Каждое слово он выдыхает мне в губы.
Горячо. Запретно. Волнительно. И головкружительно.
— Всю неделю думал о… — смолкает, сглатывает гулко. — Думал, что причинит тебе больше всего боли. И решил, мышь.
Его следующая фраза заставляет вскинуться и посмотреть в решительное лицо, лишённое каких-либо эмоций.
14
— Я сделаю так, что ты влюбишься в меня, Катя. Ты потеряешь голову, забудешь собственное имя.
Его горячее дыхание слишком обжигает лицо. Добирается до души. До самого сердца.
Но слова… Его слова никак не трогают меня. Разве может мне быть больнее, чем раньше?
— Хорошо, — отвечаю тихо и с вызовом. — Попробуй влюбить меня в себя, Дамир. Вдруг у тебя действительно получится.
— Так уверена в том, что сохранишь своё сердце?
— А ты так уверен, что ты неотразим? — я поворачиваю голову и прикасаюсь губами к его скуле. — Что перед тобой никто не может устоять?
— Да, мышь серая. Я в этом уверен. Потому что ты уже дрожишь от моих прикосновений. Открываешь губки, дожидаясь, когда я поцелую тебя. Льнёшь ко мне, дышишь часто.
Молодой человек большими пальцами рук начинает поглаживать мои губы, оттягивая и лаская.
Я ненавижу его за то, что он так на меня влияет. За то, что он видит мою реакцию на это. Считывает. И понимает.