Кому могло понадобиться так поступить со мной?
На свете много тех, кому я делала заподлянки: Харрис, Ноэми, тысячи других, на которых я огрызалась с тех пор, как приехала сюда. Но ни у кого из них не хватило бы ума проделать такое. Откуда им могло быть известно о катастрофических последствиях ритуала?
Если только...
Лотти.
Она связалась со сверхъестественной силой так, как мне было недоступно. И я причинила ей много боли за последние несколько месяцев.
Что если через неё действует сестра Мария? Что если она подбросила книгу в тот ужасающий, похожий на сон транс, когда она раз за разом оказывалась у основания Северной башни?
Но... Зачем? Зачем духу умершей монахини нужно, чтобы других девочек постигла та же участь?
Я повернулась к декану, в носу у меня зачесалось от аромата специй, исходящих из шкафа:
– А как же Реннер? У него точно нет недостающих страниц?
– Я ходила на маяк каждую неделю в течение многих лет. Ответов по-прежнему нет.
Положив локти на длинный стол красного дерева, я уронила голову на руки. Жизнь, которую я так сильно хотела для себя, исчезала. Я никогда не стану судьёй. И всё же не это беспокоило меня больше всего, как и не мысль о том, что придётся испытывать боль превращения каждый божий день своей жизни.
Меня больше всего пугало, что придётся всю жизнь прожить без любви – без близости или привязанности, без семьи, собственных детей.
Пока я не найду ответы, ничего не изменится: ни эта комната, ни эти люди. Сколько месяцев, лет или десятилетий уйдёт у меня, пока я не сброшусь с Северной башни и положу конец собственным страданиям?
И всё же у меня оставался ещё один вопрос – тот, о котором я почти забыла из-за всего этого отчаяния.
Я подняла голову и посмотрела на них обеих, со смутным удивлением заметив, что рука Мордью успокаивающе лежит на руке Фезеринг.
– Что случилось с Поппи Керр?
Наступило долгое, тяжёлое молчание.
– Я убила её, – сказала Мордью.
Ужас разворачивался внутри, как тонкие крылья насекомого – медленно и странно.
– Как это произошло? – спросила я, ощущая важность каждого слога.
Мордью отпустила бледную руку Фезеринг и потёрла лицо так, что тушь размазалась по щекам. Она не выглядела печальной или раскаивающейся, просто измученной до костей.
– Я... я не могу… – её голос был сдавленным и тихим. – Кейт, расскажешь?
Фезеринг неуверенно поднялась на ноги, ухватилась за спинку стула, на котором сидела, и уставилась на портрет сестры Марии. Когда она заговорила, в её голосе слышалась печаль.
– Как тебе уже известно, всё случилось в ту ночь, когда ты впервые провела ритуал. Я уже опаздывала на встречу с Ванессой для выполнения её ритуала, но пришлось задержаться и помочь одному профессору. Я чувствовала, как моя собственная тьма тоже опасно сгущается. Я поспешила на второй этаж, чтобы воспользоваться дверью клуба за книжным шкафом в секции философии. Именно тогда я увидела, как ты бьёшься в конвульсиях на полу, а книга валяется рядом с тобой. Я бросилась к тебе, намереваясь затащить в здание клуба, но ты оказалась сильнее, чем я думала. Злее, чем когда-либо на моей памяти. И вот мы сцепились.
Пальцы сами собой потянулись к лицу, вспоминая ощущение тёмно-красной корки на коже, от которой футболка прилипла к изгибам груди.
– Так вот почему у меня пошла кровь из носа?
Фезеринг кивнула:
– В итоге мне как-то удалось тебя вырубить – я стукнула тебя по башке самой тяжёлой книгой, которую смогла найти.
Страх покрыл мои внутренности, как сажа в печной трубе – холодный, чёрный и удушающий.
– Что случилось потом?