Двенадцать лет, семь месяцев и одиннадцать дней: читать начало книги онлайн

Когда он вернулся, он был по-прежнему один.

Один, где-то там, между Соваднехунком, Риподженусом и Чезункуком, под непроницаемым взглядом Ктаадна, горы, чья вершина там, в вышине, мерилась взглядом с редкими звездами в небе. Рассмотрев ее получше, Уолден увидел, что Ктаадн курит трубку, носит на голове шапку облаков и смотрит на него двумя большими красными глазами.

В 6:45 утра Уолден был на ногах, удивляясь, что здесь, удивляясь, что жив, удивляясь, что провел ночь так близко к лесу и его не растерзали и не съели. Зато его терзал голод. Он обшарил близлежащие заросли, отыскал еще один куст ежевики и скрепя сердце собрал несколько улиток, засунув их в бейсбольную перчатку. Вернувшись в лагерь, он подбросил в костер бумаги и сухого мха, потом хвороста. Когда жар показался ему достаточным, он опорожнил перчатку и подождал минут десять. Он еще не знал, хватит ли у него духу преодолеть отвращение.

Уолден давил раковины и находил внутри черные скукоженные комочки, опутанные белыми волокнами. Он выполоскал моллюсков в озерной воде и все-таки съел. Было вкусно. Нет, по правде сказать, было мерзко. Часть его говорила, что надо есть, другая — что да, наверно, но только не это. Даже желудок как будто раздвоился. Он требовал пищи, любой пищи, однако изъявлял намерение исторгнуть то, что ему предлагалось. Уолден сумел с ним совладать и гордился собой (хоть и тошнило его знатно).

День обещал быть лучезарным, обещал городскому мальчишке, который не знал, что розовое небо с утра, как оно ни красиво, сулит дождь в пути. Его путь, впрочем, резко оборвался. Долина, по которой он безмятежно шел, вдруг ухнула в пропасть. Внизу были уже не пруд, не озеро и не река — бурлящая бездна. Он проследил направление бурного потока, единственный выход к более спокойной водной поверхности.

Уолден догадывался, что способен спуститься на несколько метров по утесу до крутой тропы над горловиной. В его сознании ожили давние картины, из тех времен, когда, совсем малышом, родители водили его на ярмарочные гулянья. То, что он делал тогда, сможет сделать и сегодня. Он даже точно знал как. Надо было просто подражать жестам, которые привычно делали когда-то местные лесорубы.

Он без труда нашел то, что ему было нужно, этого добра было здесь полно. Полно еловых бревен, оставленных лесниками. Он подкатил то, что показалось ему лучше всего подходящим к его плану, и, толкнув, опрокинул, потом дождался, пока оно прогрохочет, и лег на землю, чтобы убедиться, что конец воткнулся, как он надеялся, в кусты, которыми густо заросла козья тропа.

Ребенком он спускался так в деревянных корабликах по водяной горке — «лягушатник» был длиной в сотню ярдов и глубиной в три или четыре фута. Но тогда его сажали в деревянную лодочку и привязывали.

Однажды кое-что произошло. Лодочку затянуло в сильный водоворот, и он крепко ударился о бортик. Мама подхватила его на руки и прижала к себе, а он отчаянно разревелся. Отец следил за происшествием с невозмутимым видом, даже слегка с интересом, на губах его играла улыбка. Когда Уолден заплакал, он отвернулся. Джек тогда бросил их с Лизбет и один ушел домой.

Теперь Уолдену предстояло упражнение в скалолазанье, перспектива которого повергала его в ужас. Не так уж и высоко, три или четыре длины его тела. Послушай он себя, осуществил бы опасный спуск зажмурившись. Но он начал его в полном сознании, шатаясь под тяжестью карабина и биты, под тяжестью рюкзака, раздутого от шерстяного одеяла. Он цеплялся за камни и ветки, качающиеся перед его носом. Наконец он выпустил их и приземлился на карниз, прямо над пенной водой, в двух метрах от своего бревна.

«Папа, смотри!»

Сценарий был ясен в его сознании, каждая деталь выделялась с особенной четкостью, одним отдельным движением, как в кино, где двадцать четыре кадра умещаются в одну секунду. Он видел ее, эту секунду, она принадлежала ему, но над ней темной крышкой нависла жуткая мысль: не будет ли она последней?

Всей силой рук он сдвинул бревно, запутавшееся в свисающих ветвях. Огромный деревянный цилиндр упал перед ним у края тропы. Осталось только толкнуть хорошенько, и оно скатится в воду, в это кипение, ледяные брызги которого уже холодили ему лицо. Та самая секунда помещалась точнехонько здесь. И если он оттянет ее, пропустит, она не представится больше никогда.

Уолден взглянул вверх. С огорчением и облегчением одновременно он понял, что вряд ли сможет взобраться по зернистой серо-белой стене, с которой только что спустился. У него не хватит сил, ему не удастся долезть до вершины по гладкой веревке, да и по веревке с узлами тоже. Ну вот, пора было действовать.

«Это моя секунда, папа».

Это оказалось труднее, чем он ожидал. Бревно было длинное и тяжелое, Уолдену пришлось напрячься, чтобы перевалить его через камни. Он собрался, зная, что другого шанса не будет, он и бревно как будто стали единым целым.

Уолден напружинил мускулы, но прыгать ему, можно сказать, не пришлось. Бревно само унесло его, это был нырок в небытие. Ствол нырнул в водовороты, но, как только вынырнул, выпрямился, Уолден уже был на нем, присев на корточки, как выгнувший спину кот. Его подошвы клацнули с такой силой, что он чуть не воспарил от пьянящего чувства победы. Ибо в этом было всё, да, главное уместилось в этих нескольких миллиметрах заостренного металла в подошвах его сапог. Без гвоздей он бы поскользнулся; без сапог упал бы. Но, что еще невероятнее, своим успехом он обязан был философу, этому маэстро скуки Генри Дэвиду Торо. Ибо без него он никогда бы не осмелился. Нет, философ не был акробатом, но он так хорошо описывал их, этих лесорубов, гарцевавших на бревнах по рекам, что Уолден решился попробовать.

Увлекаемый яростным течением, он вспомнил некоторые подробности, которыми зря пренебрег. На попечении сплавщиков, как их называли, было огромное количество стволов, занимавших реку от берега до берега, к тому же работали они не в одиночку и помогали себе шестами. Ладно… несчастные случаи были нередки, и не одно тело поглотили навсегда холодные воды Мэна. Врагами были валуны.

Быстрина увлекла его в тесную горловину, и только узость протоки не дала Уолдену сорваться с его неустойчивого челна. Плечи его задели скалу, карабин отскочил от нее и сильно стукнул его по голове. Все произошло быстро и бурно — так вылетает пробка из бутылки под напором газов.

Почти лежа, неудобно согнув ноги, чтобы сапоги цеплялись за кору, Уолден видел, как его бревно рассекает воду на два белых крыла. Ледяной душ хлестнул его по лицу и промочил до костей. Впадая в озеро с противоположными течениями, быстрина встретила сопротивление. Пять раз Уолден был уверен, что его сбросит с бревна. Бурный поток сменился понемногу медленным скольжением. Бревно качалось, и Уолден, точно зверь в засаде, старался не двигаться, боясь внезапного крена.

Беда пришла оттуда, откуда он не ждал. Бревно вдруг заскребло по дну. Уолден ничего не мог поделать, он слетел и растянулся в ванне глубиной самое большее тридцать сантиметров, на ложе из гальки. Поднялся разбитый, исцарапанный, продрогший.

Перед ним раскинулся целый мир озер и рек, стремнин, порогов и потоков, валунов, скал, водопадов. Зрелище было немыслимой красоты под отливающим лиловым небом с пурпурным и розовым окаймлением, готовым сдержать утренние обещания. Но дождь на его промокшем теле мог быть только теплым.

Он был на арене воды, которую охраняли тысячи сосен и берез на отрогах горы, по-прежнему возвышавшейся над пейзажем. Горы Ктаадн. Одинокой горы. До того одинокой, что голова шла кругом.

Голод, холод и страх подпитывали его энергией отчаяния. Он мог бы рухнуть, захлебнуться и в одно мгновение присоединиться к утонувшим сплавщикам. Новая сила, однако, проснулась в нем, позволив ему действовать уверенно. У него был теперь только один друг, один спутник — вот этот тяжелый кусок дерева, покачивающийся на каменистом броде. Уолден толкал его до тех пор, пока не почувствовал, что оно уплывает, подхваченное течением. Это был его попутный ветер, его курс. Когда вода дошла до верха сапог, он лег на вырывающийся из рук цилиндр, потом оседлал его. Бревно немного ушло в воду, но поплыло.

Плыл Уолден так долго, что временами погружался в дремоту. Он пересек наискось огромное озеро, потом спустился по быстрине до тихой заводи, заросшей камышом. Колоссальным усилием он нашел из нее выход, вплыв в один из рукавов, похожих на лапки паука, который вскоре размножился и стал рекой с тысячей притоков. Шел дождь, и рыбы, проплывавшие перед его глазами, казалось ему, летели.

Но вот настал конец родео. Уолден завяз в болоте и не смог больше плыть. Он простился со своим кораблем и побрел на авось, путаясь в траве и увязая в жидкой грязи. Он шел к неведомому берегу, над которым высился зеленеющий холм, а еще выше — желтые и охряные зубцы утеса. Утес был так красиво освещен вновь появившимся солнцем, что, казалось, звал его. Вот в таких местах, подумалось ему, суют четвертак в щель подзорной трубы, чтобы осмотреть окрестности и полюбоваться «неповторимым видом», обещанным в туристических буклетах. Оттуда, сверху, если он доберется, он сможет помериться взглядом с Ктаадном и поговорить с ним как равный с равным.

Уолден думал, что навсегда заблудился в зарослях на холме, который, однако, ниспослал ему чудесную пищу: пригоршни чистых орехов, сухую чернику с приятным вкусом цукатов, спелую, сочную ежевику. Еще немного — и он бы остался и дождался бы ночи здесь, в сырости листвы. Но слишком сильна была тяга утеса, и, главное, он боялся умереть там, где упадет. Что-то нашептывало ему, что он тратит последние силы и остаток энергии должен позволить ему добраться до следующей базы, места, где он будет «невредим», ибо иначе для него не наступит завтра.

Уолден раздвинул завесу ветвей, потоптал низкие пожелтевшие кустики, и вот он пришел. Как он догадался снизу, можно было взобраться по извилистой тропе, промытой в зарослях дождями, где дорога порой захлебывалась или высились великанские ступеньки. По скалам стекала вода, и утес блестел.

Он взбирался тяжелыми шагами минут двадцать, и путь его преградил бурный водопад, который выплевывало отверстие у самой вершины. Колеблемый ветром сноп брызг обметал тропу и исчезал в пропасти, расколовшей пополам крутизну. Сотней метров дальше, уже видя приближающийся конец своих тягот, Уолден застыл от удивления, не веря собственным глазам. Перед ним лежала сандалия с коричневыми ремешками, которую он, улыбаясь, сравнил со своей ногой. Рядом с ней сапоги сплавщика казались семимильными.

Уолден взобрался наконец на каменистое плато, откуда возможно было охватить взглядом колоссальный пейзаж, и уже совсем рядом оно терялось в бескрайнем лесу. Но его победоносная радость тотчас рассеялась, ее больше не существовало.