Двенадцать лет, семь месяцев и одиннадцать дней: читать начало книги онлайн

Двенадцать лет, семь месяцев, семь дней.

А завтра утром уйдет.

Кроссовки было не надеть. Вчерашняя грязь высохла и застыла на них коркой, а кожа под ней задубела и стала твердой как дерево. Ладно, приложив усилие, он мог бы засунуть ноги в эти скорлупки, но он отправлялся в долгий путь и вряд ли проделал бы его в сабо позапрошлого века.

Оставались сапоги; они были, конечно, великоваты, но куда лучше подходили к предстоящей дороге. Уолден подогнал их на скорую руку: вынул стельки из старых кроссовок и подложил под пятки тряпья. Так он не будет терять их на каждом шагу. Пройдясь по хижине, он пришел в восторг. Ему нравилось чувствовать, как гвоздики вонзаются в деревянный пол, и оставлять на нем новые отметины. Но теперь он смотрел на другой, лучший след своего пребывания здесь, и не без волнения. Если бы мог, он содрал бы кору с полена и унес с собой календарь проведенных в хижине дней. Он начинался с 12 л 7 м 4 д и кончался 12 л 7 м 7 д. Четыре дня один за другим, которые в его сознании были очень похожи на обратный отсчет.

Слова отца не давали ему покоя: «В четверг на следующей неделе тебе будет двенадцать лет, семь месяцев и одиннадцать дней. Поверь мне, это важно». Чем больше он об этом думал, тем сильнее страшил его этот приближающийся одиннадцатый день. Уолден понятия не имел, что Джек хотел ему сказать, — в том-то, в сущности, и беда. На одиннадцатый день… Ох! Да что же будет? Все гипотезы были открыты, и ни одна из тех, что приходили ему в голову, не приносила ни малейшего утешения.

На одиннадцатый день я должен быть далеко отсюда. Вот что он решил в конце концов.

Снарядившись, как турист или охотник, с «ремингтоном», бейсбольной битой и набитым до отказа рюкзаком, он ногой захлопнул дверь хижины. Индейское лето вновь расцветилось красками, и он вышел под почти теплым солнцем. Первый переход был ему знаком: он быстро и беспрепятственно пришел на берег озера.

Его рассуждение было просто и убедительно, и не гордился он им только потому, что позаимствовал у кого-то другого. Этот кто-то (было ли то в фильме, в книге или в телепрограмме?) говорил следующее: «Текущая вода непременно приведет вас куда-то». Если подумать об обширном лесе штата Мэн, разница была фундаментальной. Когда ты затерян среди сотен миллионов деревьев скромной лесной зоны в восемь миллионов гектаров, само понятие выхода представляется иллюзорным. В этом парке аттракционов в восемьдесят миллионов квадратных километров можно было блуждать год и не найти выхода. Можно было даже блуждать год, не побывав и в сотой доле парка. Можно было блуждать год, не встретив ни одной живой души. Зато можно было за три дня встретить лося, сурка, Тарзана и его дочь Читу.

Больше всего он боялся ходить по кругу. В кино люди, заблудившись в лесу, всегда ходят по кругу. Но вода — она непременно куда-нибудь приведет (в принципе, к морю).

Открывшаяся картина, однако, повергла его в уныние. Широкая прямая река наверняка подтвердила бы его теорию. Долины ведут к людям. Но что думать об этой анфиладе озер, соединенных протоками, даже направления которых он был неспособен угадать?

Сапоги придавали ему уверенности. Уолден шел по берегу своего озера в хаосе травы, гальки, выдровых нор и бобровых плотин, то и дело перешагивая через родники и ручейки, проходя под брызгами маленьких водопадов. За час он выпил больше воды, чем за три предыдущих дня. Но он уже чувствовал, что заблудился, и начинал понимать странную формулировку, вычитанную в «Лесах штата Мэн». Торо, описывая регион, который исследовал, говорил об «озерной пустыне». Уолден уже расстался со своим озером и шлепал теперь вдоль узкого озерца с темно-зеленой поверхностью. С ним он покончил, взобравшись на песчаный холм, обильно усыпанный валунами и поваленными деревьями, и едва не свалился в бурный водопад. Раскинувшееся перед ним озеро, казалось, тянулось во всех направлениях, вытягивая пенистые щупальца, усеянное по всей поверхности недоступными островками.

Уолдену пришлось карабкаться среди гниющих стволов бесконечной чащи, раздвигая занавеси высоких папоротников. В голове всплыло воспоминание — из тех, что с жадностью ищет оголодавший желудок. Он слышал о съедобных папоротниках в северных странах, это же настоящий пир для канадцев. Живущие там люди собирали молодые побеги, похожие на жезл, и готовили их разными способами. Он наклонился к миниатюрным джунглям и убедился, что это действительно страусник обыкновенный — листья его легки на ветру, как перья. Его руки лихорадочно искали на земле маленькие зеленые цилиндрики, похожие на пирожные, которые он обожал, закрученные спиралью, с вареньем внутри. Но вышло как с ягодами, с черникой и голубикой, — не тот сезон. Отчаявшись, он сорвал несколько побегов и стал жевать. Взрослые листья были жесткими и горькими на вкус. Еще не проглотив, Уолден почувствовал, как едкий сок обжег ему глотку. Словно в наказание к горлу подступила желчь.

Тогда он бросился к ручью и снова пил, пил и пил. Так, по крайней мере, он наполнит желудок.

«Папа, почему ты не бросил меня весной или в начале лета, когда вокруг полно еды?»

Он бросил их считать. Каждое озеро, по его прикидкам, составляло в длину от двух до четырех миль. Он оставил позади третье, круглое и темное, в котором рылись скопы, потом четвертое, похожее на высунутый язык в потоке белой слюны стекавших с берегов ручьев. И больше не думал об их количестве, потому что, поднимая глаза, видел, казалось ему, игру зеркал, в которой без конца появлялись новые.

Уолден теперь сомневался в мудрости слышанных слов. Этот кто-то, думавший, будто знает, куда течет вода, наверно, никогда не был в Мэне. Нет, мистер Кто-то, воды Мэна никуда не текут, они перетекают друг в друга, как песок в перевернутых песочных часах, до бесконечности (его мать никогда не варила яйцо, не перевернув стеклянную восьмерку, в которой часто розовый песок затыкал узкий проход и не сыпался; приходилось постукивать по нему, но было слишком поздно, желток сворачивался, и отец ругался).

Устав вытягивать сапоги из топи и травы, его ноги отяжелели. Уолден, однако, не жалел о кроссовках: он столько раз спотыкался о камни и проваливался в ямы, что вывихнул бы лодыжки, если бы их не поддерживала твердая старая кожа. Но все мышцы ног и живота болели, а плечи просили пощады под тяжестью биты, карабина и скарба, набитого в рюкзак.

Уже вечерело, и гора, его единственный надежный ориентир, казалось, медленно погружалась в глубины земли. Куст ежевики подарил ему первую и единственную за день трапезу. Эти ягоды, по крайней мере, созревали осенью. Он съел сначала самые черные, потом проглотил и краснобокие, а под конец сгрыз почти зеленые.

В мечтах Уолден надеялся, что за несколько часов ходьбы от озера к озеру он минует лес и выйдет к обитаемым местам. К местам, где есть телефон, где он сможет восстановить связь с внешним миром и позвонить отцу. Но он уже научился в предыдущие дни не слишком рассчитывать на удачу. Вот почему его рюкзак был так тяжел. Он взял с собой одеяло, зная, что ночи в Мэне холодные. Он собирался идти до последнего вечернего света. Усталость навалилась на него много раньше, и он решил сделать привал, пока еще держался на ногах, выбрав место подальше от воды и не в самой мрачной тени.

Остановившись на каменном цоколе, поросшем мхом, он набрал хвороста и попытался развести огонь в надежде отогнать насекомых (о более крупной живности он силился не думать). В коробке оставалось всего семь спичек. Сосновые иглы вспыхивали крошечными синими язычками пламени, не поджигая веток, и перед этим удручающим зрелищем он скоро понял, что усилия его будут тщетны. Если он хотел поджечь сложенный вигвамом хворост, ему нужно было лучшее топливо. Идея пробивалась долго, принять решение было непросто. Уверенный, что совершает святотатство, он взял «Уолдена, или Жизнь в лесах» и вырвал несколько страниц. Бумага занялась, не заставив себя просить, и столб дыма поднялся в небеса, такой черный, словно нес в себе мысли философа в виде множества маленьких печатных буковок.

Уолден попытался уснуть, закутавшись в одеяло, повернув лицо к горящим веткам. Но на пустое брюхо не уснешь. Его желудок помнил только горькие капли сока папоротника, проглоченные со слюной. Потому что скудные овощи, украденные в доме Читы, давным-давно переварились.

Вода была повсюду и затекала ему в уши. Это была песня ночи, это был голос Мэна. Однако, когда пламя стало ниже, вигвам рассыпался и свет померк, Уолдену отчетливо послышались другие звуки. Невольно и без малейшей радости он играл в «раз-два-три — солнце». Крепко зажмурившись, старался провалиться в сон, но его будили негромкий треск, жужжание, шорох. Встревожившись, он открывал глаза и всматривался в тень над костром, одной рукой сжимая карабин, другой — биту с подписью Кэла Рипкена-Младшего. Каждый раз он со страхом убеждался, что лес стал ближе. Лес и его обитатели, о существовании которых он знал, хотя еще не встречал вживую: бурый медведь, рысь, олень, дикая собака, да и жители помельче: дикобраз, куница, выдра, и не надо забывать о змеях и о стервятниках, ночных хищниках, что кружат в небе. Разве можно уснуть, когда столько глаз следят за вами, когда точится столько клыков и когтей? Но Уолден все равно искал забвения во сне, искал убежища, точно страус, пряча голову во тьму небытия, в беспамятство.

Он, конечно, не ожидал услышать шаги, тем более различить в темных недрах леса человеческую фигуру.

— Папа?

Уолден привстал, запутавшись в одеяле. Ничего не было, разве что хруст покатившегося камня, сломанной веточки. Штат Мэн был большим, огромным живым телом, несказанным созданием из листвы, коры, шерсти, плоти и крови, напоенным тысячей озер. Он еще раз позвал жалким голосом:

— Папа?

«Ремингтон» леденил ему пальцы. Он повертел его в руках и, словно выбрав мишенью призрак, боль, выстрелил во тьму. Далекий щебет ответил ему. И тишина.

Зря он столько вертелся. Холод проник под одеяло. Уолдену вдруг скрутило кишки. Они бунтовали против жесткой диеты прошедшего дня, без существенной пищи, на одной воде, большом количестве холодной воды, может быть вдобавок зараженной, на ядовитых папоротниках и зеленой ежевике. Уолдену необходимо было встать. Он сдвинул недогоревшие ветки на подернутые золой, бледные угли и с «ремингтоном» в руках дотащился до берега.

Луна слабо освещала короткий узкий песчаный пляж. Он облегчился на нем как мог, прополоскал рот в ручейке и вдруг вспомнил, что не выполнил вечером ритуал, которому придавал величайшее значение. Он подобрал палочку и написал на песке: 12 л 7 м 8 д.

Двенадцать лет, семь месяцев, восемь дней.