Двенадцать лет, семь месяцев и одиннадцать дней: читать начало книги онлайн

Он в последний раз взглянул на свое творение, скатал бумагу в плотную трубочку, как учил его Чен. Он был уверен, что сумеет привязать ее к лапке, хотя голубятник предпочитал прикреплять свои послания к маховым перьям крыла. Голубь вдруг оживился, словно вышел из летаргии, в которой пребывал, с тех пор как попал в бревенчатую хижину. Наверняка от перспективы скоро встретиться со своей голубкой. Или просто от радости, что жизнь продолжается. В конце концов, для того и создан почтовый голубь, чтобы носить почту.

Перед тем как выйти, Уолден раздул огонь и поставил греться банку чили. Вся операция займет считаные секунды. Он возьмет серо-белый комочек в руки и выпустит его в небо… но никогда еще такой простой жест не был исполнен таких надежд. В эту минуту он не мог бы сказать, где в его помыслах находился отец. Он задвинул Джека Стивенсона в мертвый угол своей головы, отказываясь рассматривать различные гипотезы, которые приходили ему на ум. (Отец не мог нарочно томить его с такой жестокостью, не мог бросить его насовсем, не мог забыть о его существовании, не мог попасть в аварию…) Джек Стивенсон был теперь как угли в печи сегодня утром, под слоем пепла, и Уолден твердо решил не раздувать этот призрак (отца), пока не сможет вернуть ему положенную роль (отец появится, всё ему объяснит, обнимет, скажет, что теперь он мужчина).

Он думал о Чене и чуть не плакал. Про этого малого неопределенного возраста, с длинным печальным лицом, лучше говорившего на языке голубей, чем себе подобных, Уолден не мог бы сказать, добрый он или злой, хитрец или тупица. Этот малый целовал своих голубок в клюв, и никто никогда не видел его в обществе женщины.

— Давай, лети, скорее, найди его. Лети к Чену. Отнеси ему мое письмо. Быстро, ну же, быстро!

Уолден говорил с голубем как с собакой.

Дневной свет еще заливал поляну, но солнце уже пряталось за черные верхушки самых высоких сосен. Светилу, однако, он вверял свою жизнь. Эта сфера, затерянная в ореоле размытых отсветов, должна была послужить посланнику компасом. Если голубь не сориентируется сейчас, он может заблудиться.

Уолден в последний раз сжал птичку во влажных ладонях и, вытянув руки вперед, приготовился выпустить ее. И тут он увидел на зардевшемся краю неба темный и грозный силуэт хищника. Орел, кондор, лунь — он не знал, кто это. Но большая птица с широко раскинутыми крыльями росла на глазах и опускалась к лесу по спирали невидимой воздушной горки.

Контрприказ немедленно! Программа меняется. Конечно, было бы разумно отложить экспедицию до завтра, до нового дня. Да и Чен всегда выпускал своих почтовых голубей ранним утром. Но Уолден не хотел, он не мог больше ждать. Он посадил голубя в клетку и кинулся в лес, где уже ложились первые длинные вечерние тени.

Он не ведал, когда делал это, но теперь знал, почему проложил свой путь зарубками топора, метил стволы, ломал ветки. Он шел той же дорогой, большими шагами, в вечном облаке крошечных крылышек, безразличный к укусам. В кратере снова будет светло.

Он, мрачный пейзаж почерневшего леса, омытый пыльным светом, был на прежнем месте. И неважно, что Уолден топтал уголь и ноги его покрылись до колен антрацитовой пленкой: там, в вышине, в ясном небе еще плавал молочно-белый шар с оранжевыми отсветами.

Уолден поднял руки, вытянулся как мог, словно хотел, чтобы голубь поцеловал солнце, своего проводника.

— Балтимор! — выкрикнул он, раскрыв ладони.

Птица взмыла к угасающему свету. Вернувшись в свою стихию, голубь описал несколько кругов в поисках ориентиров — север, юг, запад, восток. Он вдруг опустился ниже, почти к самым кустам, и Уолден испугался, что он никуда не полетит. Но голубь снова набрал высоту, еще раз принюхался к сторонам света и выбрал свой воздушный путь. Уолден увидел его светлое оперение над кронами, оно появилось, исчезло и наконец растворилось в небе с радостным воркованием.

Уолден еще долго стоял, глядя в ту сторону, куда улетел голубь, цепенея при мысли, что птица может вернуться назад, не захочет никуда лететь и даже не найдет клетку, из которой вылетела. Так и застали его сумерки. Солнце, наверно, еще стояло над землей, но его лучи затерялись в ненасытных ветвях огромного леса. С наступлением темноты кровососы стали злее. Уолден только и успел увидеть: далекая струйка дыма вилась в просвете между деревьями, освещенная затерянным лучом угасающего дня. Он выбрался к краю кратера и кинулся прочь по извилистой тропе, которую пометил своим топором.

Почему он обернулся и каким чудом увидел его в гнезде из листьев в густой тени? Он не смог его обойти. Ему пришлось опуститься на колени и рассмотреть его. Остекленевшие глаза, окровавленную шерстку, окоченевшие лапы. Ужаснее всего были колонны муравьев, которые спускались и поднимались по бокам сурка. Уолден в умирающем свете дня даже разглядел, что они были двух видов, наверно красные и черные, и отчаянно дрались за территорию. От глухого хлопка он вздрогнул. Охваченный паникой, подобрал зверька и побежал к хижине, на ходу отряхивая шерсть, кишащую муравьями.

Сурок лежал на дощечке у печи, где жарко горело одно из последних поленьев. Перед тем как лечь, Уолден взял охотничий нож и выцарапал на коре: 12 л 7 м 6 д.

Двенадцать лет, семь месяцев, шесть дней.

Ему грезилось наяву, что сурок ожил от тепла печи, потом привиделось, что муравьи сменили жертву, оставив мертвую плоть ради другой, живой, молодой и нежной. Он чесался до крови, но это зудели укусы комаров и мошки.

Уолден сосредоточил свои мысли на далеком дымке. Он корил себя за то, что не пошел прямо к нему, редкому признаку жизни среди миллионов деревьев бездушного леса, пусть даже пришлось бы выйти за обозначенный отцом периметр и нарушить его инструкции.

Он задумался: а не избавился ли отец от своей жены, как избавился от него, не нарисовал ли такой же четырехугольник где-то там, в Перу? Надо было признать, что в доме вновь воцарилось спокойствие, когда мать ушла. Жизнь в нем не стала лучше, и Уолден плакал каждую ночь, но отец месяц за месяцем как будто расслаблялся. Недавно, однако, на Джека как будто снова накатили тревоги. Он дважды проверял замки, неожиданно встречал Уолдена из школы и заряжал ружье перед тем как лечь.

Уолден больше не плакал ночами. Но часто он просыпался как от толчка. Потому что без конца звонил телефон.

В банке чили оставалось на сантиметр застывшего соуса с горбиками десятка красных фасолин. Уолден выскреб это ложкой, даже не разогрев желеобразное месиво. Когда он закончил, его первой мыслью было, что скоро он проголодается, по-настоящему проголодается. И что ему уже хочется пить.

Из двух книг Генри Дэвида Торо «Уолден, или Жизнь в лесу» показалась ему заведомо более скучной. Тем не менее он заставил себя пробежать глазами несколько абзацев. Например, он запомнил почти забавный пассаж, где философ вел точный подсчет своим расходам пищи. Уолден отыскал его (в главе «Экономия») только ради удовольствия перечитать список припасов: рис, мука, свинина, картофель, патока, арбуз, тыква, лярд и т. д. Ах! Сейчас он охотно поменял бы свой домик на хижину знаменитого бородача (Торо уверял, что кормился восемь месяцев на сумму 8,74 доллара!). Да, в самом деле, Уолден в эту минуту с радостью отдал бы все содержимое своей копилки-белочки за гамбургер и кулек жареной картошки.

Уолден вспомнил и еще кое-что. Он снова взял книгу и полистал ее, чтобы проверить, не приснилось ли ему. Прямо под тем самым списком он нашел несколько строк, в которых Торо признавался, что в следующем году «зарезал сурка, разорявшего его огород». И, черт побери, он его съел. У этого малого ничего не пропадало зря.

Взгляд Уолдена упал на комочек, спящий вечным сном у очага: сможет ли он сделать то, что удалось Торо… и что начали на свой лад муравьи? Автор нашел у сурка «мускусный вкус» и, не говоря этого прямо, дал понять, что вкус этот его не вдохновил.

Уолден взял охотничий нож с длинным острым лезвием. В конце абзаца Торо признавал, что лучше было бы отнести сурков деревенскому мяснику. Он явно не оценил опыт, который готовился повторить Уолден. Зверек был мягкий, шелковистый, словно созданный, чтобы восседать на подушке в детской.

— Но ты умер, — сказал ему Уолден. — Мне правда очень жаль, что я тебя ударил. Я не виноват. Откуда мне было знать? Ну вот, раз уж ты мертвый, лучше тебе еще для чего-нибудь пригодиться. Иначе тебя съедят муравьи, мухи и черви.

Торо не уточнял, каким соусом он приправил зверька. И даже время варки не указывал.

Уолден решил, что надо начать с брюшка. Воткнуть нож внизу и сделать разрез до горла. Потом раздвинуть мех и освободить плоть. Чтобы приободриться, он представил себе, как рассказывает эту сцену отцу. Такой человек, как Джек Стивенсон, мог только восхититься. Конечно, Уолден умолчит о том, что зашиб свою жертву битой. Он расскажет и про щуку, вот и выйдет удачная охота: одна пуля на рыбу, одна на сурка.

«Я не стал стрелять в лося, я недостаточно проголодался».