Без границ: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Когда видишь подобное своими глазами — то есть позволяешь увиденному повлиять на тебя так, чтобы это стало твоим жизненным опытом, — понимаешь (независимо от всевозможных заявлений популистов-ксенофобов): люди, которые покидают свою родину, спасаясь от войн, разрушений и массовых убийств, хотят одного — выжить. А потом уже сделать вдох в относительной безопасности. Вероятно, к этой экзистенциальной потребности примешивается иллюзия, что Европа — этот континент изобилия, свободы и демократии — приютит их и они смогут начать здесь новую жизнь. Однако в действительности все иначе. По сей день лагеря на Лесбосе переполнены, а Европа пытается штрафовать беженцев и избавляется от них, отправляя обратно в Турцию. Все эти люди надеялись спастись от войны и обрести наконец здесь, в Европе, покой и мир. Но их встретили депортацией. И я говорю только о Лесбосе, а ведь есть еще итальянский остров Лампедуза и тысячи погибших в Средиземном море африканцев.

Как человек, как гражданин и как художник я должен задать себе вопрос: как сделать так, чтобы эти страдания увидели мои современники, как донести до них важность этой проблемы?

И все же мы не должны впадать в отчаяние или терять надежду докопаться до истины. Мы видим, как фабрикуются факты и даже в демократических обществах возникает бесстыдная ложь, но именно поэтому мы должны продолжать настаивать на точности. И стараться подавать хороший пример — каждый по-своему.

На этом пути мы снова узнаем кое-что о себе. Давайте взглянем, например, на лагеря беженцев. Не являются ли они моделью устройства нашего общества? Не отражают ли они то, как мы воспринимаем других и оцениваем их жизнь? Вот почему я сознательно выбрал съемку упомянутыми выше дронами: чтобы проиллюстрировать наше стремление к обобщению, нашу одержимость «обзорами».

И оттуда — прямиком к людям, которые живут в лагерях и палатках, к тем, чьи навесы давно унес ветер. Или к тем, кто сидит на земле, которая из-за дождей, непогоды и продуктов жизнедеятельности человека превратилась в настоящее болото, если не сказать выгребную яму.

Вопрос о выборе угла зрения не является чисто техническим. Снова и снова я думаю о том, каким образом и какими средствами я могу приблизиться к истине, а точнее — к реальности. Недостаточно просто «взглянуть» на это — ибо увиденное требует разумного, четкого повествования. Только тогда ты донесешь смысл своего послания до окружающих.

Я думаю, у художников здесь больше возможностей, чем у журналистов, которые из-за постоянного цейтнота вынуждены выдавать «правильную картинку», сопровождая ее лишь кратким комментарием.

Приведу пример. В конце февраля 2016 года наша съемочная группа прибыла в Идомени, печально известный лагерь на греко-македонской границе. В нем находилось около 14 тысяч человек, прозябавших без всяких средств к существованию на холодном, грязном поле. Там же обосновались и сотни представителей международной прессы. В какой-то момент журналистов стало так много, что они сами превратились в новостной повод! Полный абсурд. Одной ногой они стояли в грязи, а другой — в коридорах своих медиакорпораций.

Трудно сказать, действительно ли та информация и голоса, которые они смогли «уловить» в Идомени, были способны повысить социальную сознательность зрителей.

При всем моем уважении к репортерам я был и остаюсь настроен весьма скептически. Ситуация в лагере освещалась крайне поверхностно, в репортажах не упоминались предпосылки и причины, вынудившие людей бежать, а из-за шаблонной подачи исчезала уникальность каждой отдельной человеческой трагедии. При этом нельзя сказать, что в репортажах была слышна откровенная ложь, а некоторые представители СМИ даже проявляли сочувствие.

И опять сработал тот же механизм: либо средства массовой информации сообщали о каких-то событиях слишком часто — так что вскоре это приедалось, — либо не говорили ничего вовсе. Значительная часть этих репортажей казалась мне парализованной — и парализующей. Несмотря на самые благие намерения, они проявили нашу коллективную беспомощность в эпоху современных СМИ. Похоже, не так уж они и современны, как нам говорят.

Уже тогда, в Идомени, я начал искать другой подход.

Нам хотелось найти подлинные, личные истории, а не взаимозаменяемые стереотипы.

Вот почему десять — пятнадцать человек из нашей команды находились в Идомени в течение нескольких месяцев, пока лагерь не был ликвидирован. И даже до тех пор, пока не были убраны или выброшены оставленные там вещи.

Мы прихватили с собой многое из того, что стало мусором, отмыли и показываем теперь на выставках. Ведь даже такие неодушевленные предметы, как осколки зеркал, расчески, лезвия для бритвы или сим-карты, могут поведать о чем-то, приоткрыть бесприютную сторону человеческой жизни и заставить нас притормозить на мгновение.

Мои итоги. Глава 5

Я сознаю, что мои выступления и действия могут показаться смешными и даже нелепыми. Но это не игра и не поза, это неподдельный интерес. Я не какой-нибудь отстраненный историк, я человек и художник. Я хочу соприкасаться с тем, что меня волнует, и с тем, из чего я могу что-то создать.

В театре есть фигура шута. Этот забавный персонаж смеется над королем и комментирует события, которые в противном случае могли бы показаться невыносимо сложными. Такие герои возвращают зрителей к их собственной истории. Меня больше всего интересуют люди и их человеческая природа. Уже в детстве я познал самое страшное, на что только способны люди. Но и это еще не всё. Нельзя стоять на месте, нельзя допускать косности своего сознания.

Позже я понял, что люди охотно рассказывают мне свои истории, сами себе задают вопросы и готовы излить душу, поделиться наболевшим — и до сих пор это так. Все происходит естественным образом, без каких-либо психологических уловок. И это очень вдохновляет! Потому что, повторюсь, в такие моменты узнаешь многое о себе.

Я ничем не лучше этих людей, ищущих убежища, и не сильно от них отличаюсь, я один из них — именно это я и хочу донести. Нас объединяют наша бренность и постоянная уязвимость.

Сейчас мне уже больше шестидесяти лет, возможно, скоро моя жизнь подойдет к концу. Уже завтра я могу уйти в небытие — кто знает. Конечно, я боюсь этого, как и любой другой человек, — я так же беззащитен, как и все мы. Зачем мы приходим в этот мир, почему и когда покинем его — величайшая загадка нашего существования. И я стараюсь наслаждаться великолепием жизни — так же, как и все мы.

Единственное, что мы можем сделать, — поделиться своим душевным теплом и своей увлеченностью с другими.

Выходя за рамки частного, скажу, что искусство, как ничто другое, способно затронуть жизнь чужих друг другу людей и преобразить ее. Возможно, даже объединить этих людей. Поэтому, как художник я должен работать со всеми доступными мне смыслами.

Передо мной стоит трудная задача, и для ее решения мне необходимо изобрести собственный язык. Было бы неправильно, например, ухватиться за успех Альберто Джакометти и начать делать худенькие скульптуры-«палочки», потому что они хорошо продаются.

Средства и формы выражения постоянно определяются каждым художником заново, поэтому искусство так ценно и так хрупко.

Чтобы найти собственный язык, художники нарушают границы.

Ибо это факт, что мир создается личностями. Из этого я делаю вывод: искусство способно изменить мир!

Когда мы позволяем себе мечтать и иметь воображение, возможно все.

Искусство чрезвычайно важно, потому что оно может достучаться как до тех, кто наживается на определенных политических решениях, так и до тех, кто от этих решений страдает. В конце концов, любая политика причиняет вред или приносит пользу не абстрактным демографическим единицам, а конкретным людям.