Синие ночи: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вторые крестины (те, на которых Ник сделал снимки) были просто красивым спектаклем.

В толпе гостей на снимках выхватываю взглядом несколько лиц.

Среди поклонниц Шанель — Конни Уолд. На ней темно-синий твидовый костюм с кремовыми вкраплениями и нежно-розовой шелковой отделкой. Это Конни подарила одну из двух длинных белых крестильных сорочек, в которой Кинтана была в церкви и после. Лет до девяноста, пока у нее не развилась нейропатия, Конни каждое утро начинала с бассейна. Она перешла на более щадящий режим занятий и перестала самостоятельно разъезжать по Беверли-Хиллз на своем стареньком «роллс-ройсе», но в остальном привычек не изменила. По-прежнему носила платья от Клэр Маккарделл[35], оставшиеся у нее с 1940-х, когда она работала у нее моделью. По-прежнему устраивала по две-три вечеринки в неделю, сама готовила, приглашала гостей всех возрастов (причем так, что это всем льстило), топила гигантский камин в библиотеке и всюду расставляла плошки с соленым миндалем и пузатые кувшины с настурциями и розами, которые сама выращивала. Конни была замужем за продюсером Джерри Уолдом (считается, что именно с него Бадд Шульберг «списал» своего Сэмми Глика в романе «Что движет Сэмми»), но овдовела за несколько лет до нашего знакомства. Однажды она рассказала, как для того, чтобы расторгнуть брак с первым мужем и выйти замуж за Джерри Уолда, ей пришлось переехать в штат Невада, где по истечении шести недель развод «по взаимному согласию сторон» оформляли автоматически. Эти шесть недель она провела не в Лас-Вегасе, поскольку Лас-Вегаса в том виде, как мы его знаем, еще не существовало. Эти шесть недель она провела в двадцати милях от Лас-Вегаса, в месте под названием Булдер-Сити, где Бюро мелиорации министерства внутренних дел США построило лагерь для строителей Гуверской дамбы и где законом строжайше запрещалось играть в азартные игры и состоять членом профсоюза. Я спросила, чем же она себя развлекала в этой глуши. Конни ответила, что Джерри подарил ей собачку, и она ее выгуливала — каждый день, одним и тем же маршрутом: сперва по одинаковым улицам, с обеих сторон которых стояли неотличимые друг от друга бараки, а затем по дамбе. Помню, эта невероятная история потрясла меня куда больше всех небылиц, которые только ленивый не сочинял о своих приключениях в Лас-Вегасе.

Диана.

Диана Линн, Диана Холл.

Еще одно лицо, выхваченное взглядом из толпы гостей на снимках.

На этом она держит бокал с шампанским и курит сигарету. Вглядываясь в нее, вдруг понимаю, что, если бы не Диана, не было бы никаких крестин. Это Диана завела со мной разговор об усыновлениях в новогодние выходные на яхте Морти. Это Диана поговорила с Блейком Уотсоном, уловив мою глубинную нужду в Кинтане. Это Диана изменила мою жизнь.

Острая потребность стать матерью. У кого-то она возникает, у кого-то нет. Я ее ощутила внезапно лет в двадцать пять, когда работала в журнале Vogue: накрыло, как волной во время прилива. Всюду мне виделись младенцы. Я шла за их колясками на улице. Вырезала их фотографии из журналов и наклеивала на стену у изголовья кровати. Засыпала, мысленно держа на руках их крошечные тельца, ясно видя пушок на теплых макушках, чувствуя мягкие впадинки у висков, представляя, как расширяются их зрачки под моим пристальным взглядом.

Раньше я панически боялась «залететь», считала беременность катастрофой, которой следует избегать любыми средствами.

Раньше я не испытывала ничего, кроме облегчения, когда приходили месячные. Если они приходили с опозданием хотя бы на сутки, я должна была немедленно получить подтверждение, что не беременна, и, отпросившись под каким-нибудь предлогом с работы, неслась на прием к врачу — терапевту из Колумбийского пресвитерианского медицинского центра. Поскольку главный редактор Vogue приходилась ему тещей, он всегда безотказно принимал беспокойных сотрудниц журнала, и за ним закрепилось прозвище «доктор Vogue». Помню, как однажды утром сидела в смотровой комнате на Восточной Шестьдесят седьмой улице в ожидании результата анализа «на мышку»[36], который в очередной раз упросила его сделать. Доктор Vogue вошел в смотровую, насвистывая, и сразу занялся опрыскиванием растений на подоконнике.

Я поерзала, напоминая о своем присутствии.

Он продолжал опрыскивать.

Я сказала, что жду результата, поскольку собираюсь на рождественские каникулы в Калифорнию. У меня уже и билет в сумочке. Я открыла сумочку. Показала.

— Забудьте про Калифорнию, — сказал он. — Подумайте про Гавану.

Конечно же, доктор Vogue хотел меня успокоить, дать понять (пусть и таким весьма причудливым способом), что нужен аборт, но что он все организует, однако я встретила его предложение в штыки: бред, исключено, даже не обсуждается.

Ни в какую Гавану я не поеду.

В Гаване революция.

В самом деле: был декабрь 1958 года, еще немного — и в Гавану войдет Фидель Кастро.

Я привела этот аргумент.

— В Гаване всегда революция, — отмахнулся доктор Vogue.

На следующий день пришли месячные, и я всю ночь прорыдала.

Я считала, что плачу об упущенной возможности попасть в такой интересный момент в Гавану, но оказалось, это меня накрыло первой волной тоски по материнству. Я оплакивала неслучившегося ребенка, незачатую дочь, дитя, которое однажды принесу в дом из больницы Св. Иоанна в Санта-Монике. А что, если бы вы оказались в гостях, или не смогли приехать в больницу, или попали в аварию по дороге? Что бы тогда со мной стало? Совсем недавно я вспомнила то далекое утро на Восточной Шестьдесят седьмой, когда читала отрывок из романа, который она писала, «только чтобы нам показать», и дошла до места, где героиня, подозревая, что забеременела, отправляется на консультацию к своему педиатру. Теперь же им было на нее наплевать.

Отдельные детали первых лет жизни с ней помнятся очень ярко.

Настолько ярко, что они затмевают собой все остальные, снова и снова встают перед глазами, оживают, отчего сердце наполняется радостью, продолжая разрываться от боли.

Отчетливо помню, например, одну из ее ранних поделок для хранения того, что она называла «всячина». Почему-то Кинтана считала это слово (которое употребляла для обозначения содержимого моей сумочки и которое, очевидно, проникло в ее лексикон из названия магазинов «Всякая всячина» в многочисленных гостиницах, где ей довелось побывать) страшно важным, словно видела в нем пропуск во взрослую жизнь. Однажды, потребовав у меня фломастер, она старательно расчертила дно пустой коробки на «отделения», предназначавшиеся для той или иной «всячины». Потом каждое «отделение» подписала: «Наличные деньги», «Паспорт», «Банковские отчеты», «Драгоценности» и, наконец (пишу — а в горле комок), «Маленькие игрушки».

Все это печатными буквами, старательным детским почерком.

Почерком, который не забыть.

Почерком, от которого сердце рвется от боли.

Другая деталь, на поверку во многом схожая с предыдущей: отчетливо помню ту рождественскую ночь в доме ее бабушки в Уэст-Хартфорде, когда мы с Джоном вернулись из кино и обнаружили Кинтану на ступенях лестницы, ведущей на второй этаж. Она сидела, обхватив руками колени (рождественская иллюминация выключена, бабушка спит, все в доме спят), и терпеливо ждала нашего возвращения, чтобы поделиться «очередной неприятностью». Мы спросили, в чем дело. «Я у себя рак обнаружила», — сказала она, откидывая челку и демонстрируя то, что приняла за злокачественную опухоль на лбу. Надо ли говорить, что это была банальная ветрянка, скорее всего подхваченная в детском саду перед отъездом из Малибу и проявившаяся только сейчас, но окажись это рак, она внутренне к нему подготовилась.

И вот я теперь думаю:

[35] Американский модный дизайнер, создательница женских коллекций «на каждый день».

[36] Тест на беременность, основанный на определении наличия в моче гормона под названием хорионический гонадотропин, был изобретен в 1927 году. Однако тогда еще не было методов исследования самой урины, поэтому ее вводили самкам животных — мышам, лягушкам и особенно часто кроликам, из-за чего такой тест получил в английском языке название rabbit test, а в русском — «анализ на мышку».