Хемлок Гроув: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ты Пошевелилась

Закат в 16:55. Наверное, ты захочешь это знать.

16:12

Шассо очнулась и увидела ангельские крылья. Они были нарисованы на стене над ней, цвета ржавчины и предзнаменования, одновременно проклятие и благословение для глаз смотрящего. Она попыталась пошевелиться, но обнаружила, что запястья и ноги скованы ее собственными наручниками. Перекатилась на бок. Пол, на котором она лежала, был покрыт бумагой и осколками, несколькими ярдами дальше виднелась дверь, ведущая на основной этаж сталелитейного завода, часть котла Бессемера просматривалась над перилами лестницы. Она перекатилась на другой бок. Там, на полу, была другая пара крыльев, и еще больше таких же на потолке. Нехотя, она восхитилась увиденным: художественный дух в его чистейшем проявлении, не предназначенный для глаз живых. Но, что было более актуально для ее разведки – сам художник отсутствовал, оставил ее на какое-то время одну, а совсем близко было западное окно, улыбающееся осколками битых стекол, как сломанными зубами, через которые виднелось заходящее солнце, изумительно обрамленное верхушкой холма и полотном облаков, как выглядывающий Божий глаз, удивительный и неповторимый взгляд, как каждый закат в ее жизни. Итак, ей дан еще один дар, два краеугольных элемента сценария «убежать и скрыться»: время и возможность.

Она перекатилась на живот и подползла к стене. Вдруг ей пришло в голову, что она больше не ощущает запах мочи, которую использовала для маскировки следов, и теперь, что важнее, для своего предполагаемого бегства, значит, она была без сознания день или больше. Она была вымыта, ее одежда постирана. И она чувствовала между ног странное, но знакомое присутствие: продукт женской гигиены, слишком длинный и неподходящий для нее, не самая любимая марка. Значит, по меньшей мере, два дня, если это было правильное время ее цикла. Она не могла соединить свои последние воспоминания с нынешним положением, но теперь не важно как она попала сюда, важнее – как выбраться. С трудом она смогла встать на трясущиеся колени, подтянуться на подоконнике и перевести себя в стоячее положение. Начала поворачиваться, для устойчивости упершись локтем, затем поднесла пластиковые наручники к осколкам стекла и принялась совершать ими пилящие движения. Руки. Те скромные придатки без зубов и когтей, обеспечившие маловероятное доминирование обезьяноподобного гомо сапиенса над другими хищниками. Она представляла руки, что вымыли ее, переодели и засунули в нее тампон, те, что она собирается вырвать из плечевых суставов и, прости Господи, прибить их к входной двери. Возьми же меч: его свет дает веру…

Внезапно наручники соскользнули, и ее руки повисли плетьми, стекло встретило плоть ее ладоней и треснуло, когда она упала на спину. Больно, но на боль нет времени; она вытянула руку, оценивая повреждения, и кровь бесстыдно закапала из-под кусочка стекла. Она зажала осколок между зубов и вытащила его, сжала покрепче и, поднеся к нему наручники, наконец-то разрезала их. Но победа была коротка: она чуть не проглотила стекло, когда услышала над головой шум поворачивающегося каменного колеса.

Шассо взглянула на Оливию, разглядывающую ее из дверного проема. На ней были солнцезащитные очки, в руках зажженная сигарета, и Шассо неожиданно засомневалась, стояла она тут или нет все это время, вдруг она просто проглядела ее, как радугу, видимую лишь под определенным углом.

Оливия ничего не сказала, просто наблюдала, и даже за очками Шассо знала куда направлен ее взгляд, словно прорисованный в воздухе пунктирной линией: она смотрела на ее рану. Как военнослужащая, Шассо думала, что знает каково это, но реальность оказалась совершенно другой: быть в чьих-то глазах… мясом. Шассо засунула раненую руку под футболку, подальше от ее глаз. Она перевела взгляд с Оливии вверх на крылья, – какое разочарование: не предназначенные для глаз живых, но готовые для ее собственного черного театра декорации. Чертова актриса.

Шассо боролась за воздух, пытаясь вдыхать и выдыхать. Конечно, она представляла свои пытки; это было частью ее тренировки. Но даже, когда она спала с любовником, то никогда не могла лежать лицом к лицу: ее собственные вдох-выдох практически смешивались с вдохами и выдохами другого, она была полностью убеждена, что дышит чистым углекислым газом. Она никогда не думала, что будет чувствовать себя так, все это было чем-то неправильным.

Кровь из руки Шассо проступила пятном на футболке. Она чувствовала взгляд Оливии, он никуда не исчезал. Шассо закрыла глаза.

– Хммм, – произнесла Оливия. Это напомнило ей светлые воспоминания. – Когда я была маленькой девочкой, я играла в одну игру со своими кузенами, вот кто были истинными воплощениями зла. Игра называлась «Волки в лесу», и играла, наверное, не совсем походящее определение, так как мое согласие было частью представления. Как бы там ни было, после восхода луны они вытаскивали меня в лес, в заколдованное в полном смысле этого слова место, наполненное загадками и безымянными опасностями, таящимися во тьме: нам пришлось бы не сладко, поймай нас там. Они клали меня на постель из мха, – я до сих пор могу ощутить его на своей шее – и я должна была лежать неподвижно с закрытыми глазами, пока они на цыпочках кружили вокруг деревьев, гортанно рыча и предупреждая меня, что волки вышли поохотиться на маленьких девочек, и малейшее движение с моей стороны выдаст меня, и я буду сожрана в один миг. Конечно, я была в ужасе за свою жизнь и здоровье, и делала все возможное, чтобы избежать ужасной судьбы, но чем сильнее я концентрировалась, чтобы не выдать себя, тем сложнее было удержаться от улыбки. Провал! Раздавался громкий клич, – ты пошевелилась! ты пошевелилась! – и с криками и воем они опускались рядом и покрывали мое тело поцелуями с ног до головы.

Шассо открыла глаза. – Напиши это на подошве своей обуви, чтобы дьявол смог прочитать, – сказала она.

Оливия сняла очки и положила в сумочку. Она взглянула на Шассо. Ее зрачки нельзя было отличить от радужки глаз: словно обложенные золотисто-красными лепестками роз, светящимися блеском солнца. Она поставила сумочку на землю.

– О, Маленькая Мышка, – сказала она. – Ты пошевелилась.

16:39

Когда последние лучи солнца исчезли за горизонтом, и потемневшие холмы озарились булавочными уколами света, фургон Института припарковался рядом с машиной Оливии: будто разрозненные фрагменты игры, такой же древней и таинственной, как тотем, господствующий над ней. Доктор Прайс вышел, неся простую холщовую сумку. Между сушильнями и рекой он увидел смоляную бочку с оранжевыми бликами на поверхности, и подошел к ней. Рядом с бочкой стояла сумочка Оливии и охваченные огнем остатки, напоминающие ее одежду с малиновыми прожилками. Он посмотрел на реку. Не принадлежащая ей белизна нарушала водную гладь, словно отвергнутая ее подсознанием. Обнаженная Оливия стояла по пояс в воде, неотрывно глядела на иглы света на холме и медленными движениями рук нарушала покой воды. Глаза Прайса уловили маленький шрам на ее пояснице, подтверждая ее земную сущность. Он ничего не говорил: представление было слишком безупречным, чтобы она не заметила аудиторию. Наконец, она повернулась и, выйдя на берег, встала перед ним: покрытая гусиной кожей, с маленькими и темными сосками, со следами потекшей туши под глазами. Прайс передал ей сумку и оперся руками об арматуру, торчащую из земли.

– Там, – сказала Оливия, указывая на здание завода. – Еще теплая, если она для чего-то понадобится тебе.

– Лод не будет от этого в восторге, – произнес Прайс.

– Если хотят получить долю Нормана, пусть учатся, – ответила она. – Они знали, куда посылали свою маленькую куклу-уродца.

Она тряхнула головой. Можно было подивиться их изобретательности: чтобы завербовать женщину-лесбиянку, к тому же военного ветерана со старой сексуальной травмой, вероятно, потребовалась ратификация могущественной патриаршей фигуры. Но, если честно: «Орден Дракона» – полнейшая туфта.

– Это было безответственно, – высказался Прайс. – И… необязательно.

Он ждал ее реакции; за всю историю их отношений он ни разу не показывал такого прямого неповиновения.

Она пытливо оглядела его лицо и сочувственно произнесла: – Она тебе нравилась.

Прайс молчал; ничто в том положении прагматичной двойственности, на которую вынуждала его их договоренность, не раздражало так, как ее последнее посягательство: в любой момент знать то, что он чувствует.

Оливия вынула из сумки пару больничных брюк и рубашку. Он смотрел, как она одевается.

– Почему ты единственная из всех, кто не спрашивает меня, чем я там на самом деле занимаюсь? – спросил он.

Она посмотрела на него а-сам-как-думаешь взглядом.

– Потому что мне все равно, – ответила она.

– Ты знаешь, кто убил всех этих девушек?

Она обхватила руками мокрые волосы и выжала из них воду.