Сыны Триглава: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Откуда ты знаешь? — Люб вскинул голову, недобро глянув на вайделота. Тот криво усмехнулся.

— Я не первый год в жрецах, — сказал он, — а сюда в Ромуву кто только не приходит, поклониться богам — и какие только вести не приносит. Вот, что тебе скажу княже: мне и самому не нужна вражда с Велетью и я тоже бы хотел, чтобы серебряный поток тек и через Ромуву в Трусо и Венету. Выйди завтра к народу и скажи, что согласен, чтобы меня избрали кривайтисом — и я призову все лесные племена на священный бой с поругателями старых богов. Клянусь в том Перкунасом, Потримпсом и Паттолсом, чтобы поразили Они меня на этом самом месте, если я вру!

Люб задумался — он с самого начала понял, что за чем-то таким Прутенос и пригласил его в свою хижину. Звучало, конечно, заманчиво, но…

— Я поддержу тебя, — сказал он, — а завтра сюда явится Волх со своим воинством — и что мне, воевать с ним?

— Волху и без тебя найдется с кем повоевать, — хмыкнул Прутенос, — слухи носятся над землей, вороны Паттолса несут весть, что князь Ладожский разбит войском куршей, жмудинов и свеев на Немане — за тем твоя ведьма и кинулась ему на подмогу. Пока они там себе глотки рвут — сколько еще придется ждать, когда выберут кривайтиса. И есть ли у тебя это время? А поддержишь меня — и завтра же самбы, натанги и все остальные пойдут на юг за тобой.

Люб вскинул голову, глянув в непроницаемо-зеленые глаза и, подумав, кивнул.

— Каждый день без верховного жреца множат раздоры и скорбь по всей Ульмигерии, отвращают от нее взор богов, навлекая их гнев. Не желая худого нашему славному соседу, я Люб, великий князь Венеты, повелитель велетов, ободритов и померан, хранитель святилищ Щецина и Арконы, буду рад, если святые и мудрые вайделоты и сигоноты выберут сегодня кривайтисом того, кого посчитают достойным.

После Люба в схожем духе высказывались Мантас, кунигас самбов; Сабинас, кунигас натангов; Свентеполк, князь мазовшан и прочие владыки, собравшиеся перед завесами, ограждавшими священный дуб. Хотя, согласно обычаю окончательный выбор был за жрецами, но и слово князей — и особенно великого князя, — кое-что стоило здесь. После того как все князья высказались, началось гадание, для разных состояний которого назначались свои жрецы: вейоны прорицали по ветру, жваконы по пламени и дыму, канну-раугис — по соли и пивной пене. Вайделоты закололи в честь Паттолса черного быка и черноволосого человека; во славу Перкунаса сожгли заживо еще одного раба, а в честь Потримпса — утопили трех плачущих младенцев в расплавленном воске. По току крови и разбросанным по земле внутренностям, по крикам сгоравшего заживо человека и пузырям от дыхания умиравшего ребенка, образовавшимся в воске, тоже судили о божественных знамениях — и все они оказались весьма благоприятными. После жрецы удалились за завесу, откуда слышались молитвы и священные песнопения-дайны. Наконец завеса расступилась и к князьям вышел Прутенос: его талию семь раз обвивал белый пояс, рыжие волосы украшала высокая шапка, украшенная бисером и самоцветами, увенчанная золотым яблоком. В руках он держал троерогий посох, на груди, на серебряной цепочке, свисала фигурка Паттолса, как символ власти кривайтиса в жизни и смерти. За его спиной толпились все остальные жрецы, что только что нарекли Прутеноса главным над собой.

— Слушайте слово Перкунаса, Потримпса и Паттолса, — величаво начал он, — слово воинам леса, для всех князей, что собрались здесь. С юга идет проклятый и безбожный Ростислав, предавший отеческих богов и предавшийся жрецам Распятого, убийца мудрых волхвов и поругатель святынь. Великая слава и добыча — и благословение всех Трех Богов ждет тех, кто вступит с ним в брань, на стороне верного друга и союзника свободного леса — Люба, великого князя Велети. Докажите ему, что не иссякла слава Ульмигерии, наследников Истинного Рима — вместе с велетами идите на юг, чтобы дать отпор безбожным моравакам и беззаконным аварам. Третья же часть добычи да будет принесена к священному дубу.

Воинственные крики, разнесшиеся над святилищем, мало походили на человеческую речь — скорей на волчий вой. Да и сами «воины леса», в своих одеждах из звериных шкур походили на стаю волков — словно спустя много веков, вдали от своей исконной земли, ожил древний дух Римской Волчицы, посылающей своих новых сынов грабить и убивать во славу Ромувы — Лесного Рима!

Кошмар Поозерья

— И зверь водяной повинуется ей и реки текут, куда укажет им Предвечная Мать и само море вздымает валы, отправляя людей в ее бездонное чрево…

На топком берегу лесного озера, стоял князь Волх, вскинув руки и шепча древние заклятия на родном языке. Перед ним горел небольшой костер, истекала кровью в озерные воды пойманная в лесу важенка, незрячими глазами уставившись в темнеющее небо. За спиной Волха толпились угрюмые, покрытые шрамами, вои — свеи, кривичи, латгалы, чудь, — все что осталось от того немалого воинства, с которым князь Ладоги пару дней назад вступил в литовские леса. После разгрома на Немане, лишь несколько десятков удалось собрать Волху из разбежавшихся воинов, еще больше пряталось по самым непролазным чащобам. Другие же перешли на сторону победителей — да и те, кто явился на зов князя-чародея, вовсе не горели желанием продолжать безнадежно провалившийся поход. Угрюмо, исподлобья смотрел в спину Волха князь Избор, украдкой нащупывая под полой рукоять заморского кинжала из булатной стали. Вогнать бы острое лезвие в спину колдуну, что завел их сюда на погибель и повернуть домой, в родные края. Глядишь, еще и ослабевшее ладожское княжение, вместе с Новым Градом удастся прибрать к рукам, а с ним — и всю волжскую торговлю вместе с хазарским серебром.

Уже почти решившись, Избор шагнул вперед, как бы ненароком оттирая стоявшего рядом с князем свея, когда лягушки, доселе негромко квакавшие, вдруг разорались будто разом брошенные на сковороду. С шумом хлопая крыльями, взметнулось несколько уток, тогда как вода в озере подернулась рябью, разошлась кругами, словно от брошенного камня. В следующий миг из озера появилась красивая голова, облепленная мокрыми светлыми волосами. Хищно блеснули сине-зеленые глаза, когда на берег, брезгливо отряхиваясь от прилипших водорослей и тины, вышла молодая женщина. Прекрасное нагое тело чуть ли не светилось в подступавших сумерках алебастровой белизной кожи; между округлых грудей с алыми вишенками сосков поблескивала серебряная монета.

Шумно выдохнув от облегчения, князь Волх опустился на колени, его губы коснулись стройной голени, рядом с налипшим к ней листком от кувшинки.

— Моя жизнь, моя верность и честь…

— Хватит, ящерка, — Рисса небрежно взъерошила темные волосы на склоненной голове, — потом решим, как тебе загладить свою вину. Это что ли все, что осталось? — она обвела пренебрежительным взглядом стоявших перед ней воев, — не густо.

— Всех, кого успел собрать, — поднявшись с колен, объяснил князь, — но по лесам еще прячется немало.

— Значит, собери всех, кого сможешь, — жестко сказала Рисса, — да побыстрее. Нужно успеть на юг, прежде чем в Ромуве выберут гривайтиса.

— Еще один поход?! — Избор, не выдержав, шагнул вперед, — разве недавнего разгрома было мало?! Всем уже ясно, что никто здесь не хочет Волха в жрецы!

Волх побагровев, яростно развернулся к князю кривичей, но Рисса вытянув узкую холодную руку, заставила князя отойти, оказавшись лицом к лицу с Избором.

— Его хочу я, — спокойно сказала она, — разве этого мало?

— Тебе, может, и достаточно, — Избор нагло окинул взглядом обнаженное тело, — а вот нам уже надоело подыхать за прихоти белобрысой потаскухи!

Так быстро, что никто не успел бы его остановить, Избор выхватил нож, целя между волнительных полушарий. Жрица Моряны и не пыталась уклоняться: непроницаемые глаза встретились с глазами князя, с алых губ сорвалось змеиное шипение — и нож, ударив по серебряной монете, вдруг скользнул в сторону, не оставив и следа на белой коже. В следующий миг Рисса со змеиной быстротой выбросила руку и ее пальцы сжали кадык Избора. Кровь отлила от лица кривича, сдавленный хрип сорвался с его губ и он рухнул наземь с ужасной, хлещущей кровью, раной в горле. Рисса, брезгливо отбросив кусок плоти, окинула остальных змеиным взглядом, с удовольствием отметив, как все отводят глаза.

— Собрать всех кого сможете, — повторила она, — и поскорее. Утром мы выступаем в Галиндию.

Больше всего Наргеса злило бесцельно потраченное время — ладно, в литвинских землях и вправду стоило задержаться, чтобы аукшайты как следует прониклись тем, что кривайтиса лучше куршского сигонота им не найти. Заодно они пополнили союзное воинство — вот тогда и надо было идти в Ромуву. Нет же, — подавшись уговорам аукшайтов, он сделал крюк, повернув к ятвягам, чтобы заручится еще и их поддержкой. Сразу в нескольких городках, он узнал, что большинство ятвяжских князей и жрецов покинули свои земли, чтобы успеть в Ромуву. Теперь туда спешил и Наргес, сокрушаясь о бесцельно потраченных днях.

Его же спутники не особенно терзались такими сомнениями — союзные князья и жрецы справедливо полагали, что об этом должна болеть голова у сигонота. Что же до Рандвера то тот и вовсе не видел большой беды — подумаешь, выберут они своего жреца без Наргеса. В крайнем случае, можно заставить их пересмотреть свое решение и силой, благо войска достаточно. Да и вообще — не особо его волновало, кто тут станет гривайтисом. Убить Люба, поживиться богатствами Ромувы — и можно возвращаться домой с головой убийцы отца. А все эти курши, жемайты и прочие племена, чьи названия он не особо тщился запоминать, пусть и дальше грызутся за первенство в этой медвежьей чащобе.

С такими вот противоречивыми мыслями предводители воинства и вступили в Галиндское, или, как его называли на востоке, Голядское Поозерье: обширный заболоченный край, где средь густых лесов лежало множество больших и малых озер, с берегами поросшими камышом и аиром. Уже смеркалось, но Нергес, все больше беспокоившийся, что гривайтиса выберут без него, не согласился встать на ночлег, несмотря даже на застилавшие вечернее небо тучи и гремевший где-то в отдалении гром.

— Ночь время Велса, гром — голос Перконса и мы идем владениями Потримпса, — сказал сигонот, — во славе Троих явимся мы в Ромуву и пусть хоть кто-то попробует тогда сказать, что я не истинный избранник богов.

Войско шло восточным берегом озера Мамры, — вернее даже нескольких озер, соединенных множеством проток и ручьев, — выходя к месту, где вытекала речка Анграпа, приток Преголы. Чего не знали ни Рандвер, ни остальные князя, ни даже Нергес — это то, что на западном берегу озера уже стояло войско Волха, с горем пополам собравшего разбежавшихся воев, и Тройната, князя галиндов. Оба вождя, во главе собственных отрядов, встали лагерем близ топкой низины, поросшей папоротником и хвощами. Над ковром из мхов, скрывшим болотную трясину, горел зеленый костер, не требующий дров. Рядом хрипел умирающий раб-ятвяг с перерезанным горлом, неподалеку лежало еще несколько убитых рабов, с вырезанными на их телах рунами. Перед костром стояла Рисса, держа в руках свой нож с костяной рукоятью. Сквозь кровь, покрывшую лезвие тускло мерцали, насеченные на ноже руны. Серебряная монета меж голых грудей также мерцала призрачным светом. Помимо нее, нагое тело Риссы украшали и подвески из янтаря из запасов Тройната. В каждой янтарной бусине, мерцавшей золотистым светом, навеки застыли насекомые и мелкие ящерки.