Разрушители. Грибки и грядущая пандемия: читать начало книги онлайн

Старые деревья, у которых больше возможностей отгородиться от болезни, сбросить зараженные ветви, имеют больше шансов пережить грибковые патогены и другие повреждения, чем молодые деревья. Чем сильнее разрастаются язвы, тем меньше воды и питательных веществ циркулирует по дереву, и в какой-то момент этот поток может вообще остановиться, что приведет к гибели всего растения. Именно так и убивает пузырчатая ржавчина: сначала захватывает хвою, затем ветки и, наконец, добирается до ствола. Молодые сосны, не обладающие таким количеством ветвей и других частей, которыми они могли бы пожертвовать без вреда для себя, имеют больше шансов умереть и быстрее погибают. Деревья умеют защищаться, однако с точки зрения эволюции пузырчатая ржавчина появилась слишком поздно и быстро, чтобы сосны смогли приспособиться к выживанию в образовавшихся условиях.

От середины Атлантики до Канады и штата Мэн оранжевые нарывы усеивали все большее число белых восточных сосен, а красная хвоя полыхала на зараженных ветвях. На Запад ржавчина пришла из Европы и была впервые замечена в Британской Колумбии в 1910 году. Затем она распространилась на леса в Вашингтоне и Орегоне, а к началу 1930-х годов достигла Северной Калифорнии, а вскоре и Скалистых гор. Смертоносный грибок пронесся по лесам Запада, рощам высоких сахарных, белых западных, а также белокорых сосен.

Когда ржавчина начала свое шествие по лесам страны, поражая белые сосны, специалисты пытались спасти ситуацию удалением зараженных ветвей, но это не остановило грибок. Тогда, встревоженные высоким уровнем гибели деревьев и опасаясь, что заболевание негативно повлияет на их дальнейшее коммерческое использование, лесоводы и ученые обратились к другой стратегии: они стали уничтожать альтернативных хозяев ржавчины – черную смородину и другие виды Ribes.

Кустарники росли повсюду. В изобилии встречались местные сорта, включая необычный крыжовник, похожий на виноград, но большей популярностью пользовались все же импортные, имеющие насыщенный вкус. К 1916 году, через несколько лет после начала эпидемии, в Массачусетсе рабочие в качестве эксперимента активно уничтожали растения рода Ribes. Исследования показали, что удаление растений на расстоянии двух-трех сотен ярдов от ближайшей сосны помогает снизить заболеваемость. Ориентировочная стоимость данного процесса составляла 42 цента за акр22, что равнялось цене дюжины яиц. В штате Мэн рабочим платили по 30 центов в час23, в других регионах – продуктами или одеждой. В некоторых плата взималась за расчищенные площади. В 1930-х годах, в разгар Великой депрессии, Гражданский корпус охраны окружающей среды нанимал для этой работы трудоспособных мужчин. В конце 1930-х – начале 1940-х годов, когда мужчины ушли на войну, их место заняли школьники. Местные жители, прикипевшие душой к соснам, стояли за уничтожение ягодных кустов, но некоторые, особенно те, кто собирал плоды для дальнейшего использования, вступали с рабочими в конфликты и требовали возместить им убытки или жаловались на чрезмерное вмешательство правительства. К 1965 году на северо-востоке было очищено более 12 миллионов акров земли от кустарников рода Ribes (на пяти миллионах из них росли белые сосны)24. Пузырчатая ржавчина осталась, но уже не представляет такой большой угрозы для деревьев, как раньше.

На Западе все было иначе. Кустарники Ribes росли на склонах гор, в глубоких долинах и других необжитых местах, находящихся вдали от городов и деревень. Рабочие отправлялись в горы и разбивали там лагеря, проводя месяцы напролет за очисткой территорий от кустарников. «Впервые я познакомился с программой по защите сосен от пузырчатой ржавчины в 1953 году»25, – пишет Джеральд Барнс, лесничий на пенсии, который большую часть своей карьеры посвятил работе по сдерживанию этого заболевания. В те годы он только-только окончил среднюю школу в Грантс-Пасс, штат Орегон, и присоединился к бригаде, занимавшейся искоренением ржавчины в районе гор Сискию. Работать приходилось в суровых условиях: рабочие разбивали лагерь, а затем шли пешком многие мили по жаре, преодолевая крутые скалы, и в любой момент могли подвергнуться нападению гремучих змей или медведей. Барнс и его товарищи расчищали землю от кустарников с помощью ручных мотыг: переворачивая растения вверх корнями, они обрезали их или отравляли. Также приходилось опрыскивать химическими веществами растительность, простирающуюся вдоль некоторых крупных ручьев, для чего рабочие носили на спине военные ранцы, наполненные гербицидом (2,4-Д), и смешивали его по мере необходимости. «Это была тяжелая и грязная работа», – пишет Барнс, который работал в программе до лета 1958 года. К моменту ее окончания в конце 1950-х годов миллионы акров были расчищены, и это было сделано руками десяти тысяч рабочих. Так что, несмотря на успех, к которому привела работа по контролю пузырчатой ржавчины на востоке страны, на западе заболеваемость оставалась проблемой из-за особенностей местности и ее масштабов.

Нью-Гэмпшир стал первым штатом, в котором запретили посадку кустов Ribes, – это произошло в 1917 году, за этим последовал федеральный запрет на импорт и выращивание всех растений этого рода. По мере того как на востоке страны удалось установить определенный контроль над грибком, а селекционеры начали выводить устойчивые к ржавчине сорта, садоводы стали настаивать на отмене запретов. Федеральный запрет на импорт Ribes закончился в 1960-х годах26, но, поскольку штаты могут устанавливать собственные правила, некоторые из них сохранили ограничения27. В результате возникла путаница, связанная с тем, какие растения и где могут выращиваться. В Массачусетсе, как и в Мэне, черная смородина по-прежнему остается под запретом, при этом штат расположен между Вермонтом и Коннектикутом, в которых таких ограничений нет. Некоторое время Нью-Гэмпшир предлагал садоводам попробовать устойчивый к ржавчине сорт смородины под названием Титания, но, когда растущие рядом с некоторыми из этих кустов белые сосны оказались заражены, а исследование показало, что ржавчина преодолела устойчивость сорта, штат вернул строжайший запрет28. В Орегоне, Вайоминге, Вашингтоне и других западных штатах нет никаких ограничений на покупку и посадку Ribes29, но пузырчатая ржавчина остается серьезной проблемой, и в этих регионах – в том числе.

В некоторых районах северо-запада США и юго-запада Канады, где поселилась ржавчина, заражены почти все белокорые сосны. Там, где когда-то стояли прекрасные, устремленные ввысь леса, осталась только тень от былого величия. Серые, разбитые болезнью призраки. На западе США погибло более половины белокорых сосен³⁰, способных образовывать шишки, а на севере, в Скалистых горах, потери еще выше. Когда гибнут настолько большие массивы деревьев, меньше становится и шишек, поэтому ученые опасаются, что дикие животные, которые эволюционировали вместе с деревьями, включая североамериканскую ореховку, покинут их в поисках других источников пищи. Если это произойдет, для переживших эпидемию деревьев наступит еще одна катастрофа.

Более 40 лет Диана Томбек, эколог из Университета Колорадо в Денвере, изучает отношения, связывающие белокорую сосну и североамериканскую ореховку – красивую серую птицу с поразительно эффектными черно-белыми крыльями и хвостом. «Два этих вида очень зависят друг от друга»³¹, – говорит Томбек. Темно-фиолетовые шишки белокорой сосны растут на кончиках самых высоких веток в кроне дерева. Их семена не способны рассеяться по ветру без посторонней помощи и найти место, где бы они могли дать всходы. У них нет «крыльев», как у семян других хвойных. Вместо этого крупные семена белокорой сосны остаются запертыми на высоте – в шишках, которые, даже когда созревают, не открывают своих чешуек.

Осенью, когда птицы больше всего нуждаются в накоплении запасов, которые помогут пережить зиму, эти закрытые, полные семян шишки оказываются очень кстати. Ореховка хватает семечко длинным, сильным и тонким клювом, и оно попадает в отверстие под языком, укладываясь в подъязычный мешочек, который раздувается, как у лягушки-быка. После птица прячет семечки в почву или под лесную подстилку по несколько десятков за раз. В год, когда уродилось много шишек, каждая ореховка способна спрятать десятки тысяч семян сосны. Часть из них украдут грызуны или другие любители полакомиться чужими запасами, а часть пойдет на корм птенцов, которые вылупятся по весне. Птицы могут лишиться семян по разным причинам, поэтому сотни, а то и тысячи тайников становятся для них необходимостью, страховкой на любой случай. А для белокорой сосны это возможность проклюнуться из несъеденного семечка и прорасти, став новым деревом. Именно так они и перемещаются по ландшафту, возрождая жизнь на пожарищах и заселяя целые леса.

Погребенные на несколько лет или больше тайники с семенами³² прорастают, когда для этого есть условия, и дают начало скоплению саженцев, так что, если ореховка покинет белокорую сосну, надежды на появление новых деревьев почти не останется. Птицы помогают размножаться деревьям, а деревья обеспечивают птиц пищей. От такой тесной взаимосвязи выигрывают оба вида³³. Но пузырчатая ржавчина нарушила этот цикл, белокорые сосны погибают, а ореховки скоро могут найти семена в других местах. Томбек опасается, что если ничего не предпринять, то некоторые региональные популяции белокорых сосен могут исчезнуть в течение столетия.

Грибок – не единственная угроза растительному миру. Меняющийся климат вынуждает деревья искать более подходящие места обитания, и они постепенно перебираются на возвышенности, туда, где прохладнее. В некоторых регионах в ближайшем будущем, вероятно, наступит потепление. Добавьте к этому естественные циклы бурного роста и спада численности жуков, например горных сосновых лубоедов. Они родом с Запада, и пусть их любимые виды для обитания – сосна скрученная и подобные ей, поражаются все сосны, включая белокорые. Самка прогрызает себе путь через защитную внешнюю кору и проникает в более мягкое, живое нутро. При этом она выделяет феромоны, то есть химические вещества, которые привлекают других жуков – как самцов, так и самок – на то же дерево. Там она откладывает десятки яиц. Неполовозрелые жуки проводят большую часть своей жизни под корой, питаясь от дерева, а когда готовы к спариванию, выходят наружу и в течение нескольких дней прогрызают себе путь в другое дерево³⁴. Сильная атака убивает дерево, а массовая вспышка заболевания в каком-либо регионе приводит к гибели целые леса. Похоже, что потепление, вызванное изменением климата, благоприятствует нашествию жуков³⁵. Поскольку к пузырчатой ржавчине добавляются изменения климата и вредительство жуков, белокорые сосны сталкиваются с тройной угрозой, что вызывает особенную тревогу, поскольку история уже знает случаи, когда для вымирания целого вида оказалось достаточно воздействия всего одного грибка. Этот вид – американский каштан.

Американский каштан (Castanea dentata) когда-то в изобилии населял Аппалачи, от Голубого хребта до Беркшира и дальше. Но большинство из нас никогда не видели его в полном расцвете, а ведь было время, когда американский каштан считался властелином этих краев. Летом эти высокие деревья, украшенные белыми мягкими сережками, возвышались над пологом леса, а осенью сбрасывали столько сладких орехов, что их можно было собирать ведрами. О тех временах напоминают названия, встречающиеся в этой местности: Каштановая равнина, Каштановый холм, Каштановая улица. Вокруг этого быстрорастущего дерева с твердой древесиной36 крутилась жизнь очень многих людей: лесорубы были при деле, а устойчивые к гниению пиломатериалы шли на постройку корабельных мачт и железнодорожных шпал, а также жилых домов.

В начале 1900-х годов стоимость каштановой индустрии превышала 20 миллионов долларов (сегодня эта сумма составляет более 600 миллионов долларов). Некоторые деревья достигали трех метров в диаметре и даже больше, и одного большого каштана могло хватить на постройку целой хижины. В ход шло все, и особенно плоды, которые употребляли в жареном виде, – орехам слагали целые оды. До нас дошли фотографии, на которых запечатлены целые семьи, собиравшиеся вокруг огромных каштановых стволов. Орехи служили пищей и диким животным – подобно белокорым соснам, американский каштан был важной составляющей для существования животного мира. Орехов было так много, что фермеры отправляли в каштановые леса домашних свиней на откорм, а позже лакомились свининой со вкусом каштана. Деревья были центром, вокруг которого строилась жизнь. Одни ученые считают, что в некоторых регионах каждое четвертое дерево было каштаном, другие утверждают, что каштановые заросли когда-то занимали почти 30 % территории Национального парка Грейт-Смоки-Маунтинс³⁷.

Среди тысяч деревьев и кустарников, растущих в Нью-Йоркском зоологическом саду, ныне известном как зоопарк Бронкса, были и каштаны. Природный заповедник, являющийся проектом Нью-Йоркского зоологического общества³⁸, был спланирован таким образом, чтобы оставить посреди растущего города кусочек нетронутого леса. Зоопарк открыл свои ворота в 1899 году, и животные выставлялись в нем не в клетках, а в естественной среде обитания – насколько это было возможно. Если вольеры и существовали, то были замаскированы, и ничто не мешало посетителям увидеть, как пасутся на лугах стада антилоп, как ведут себя луговые собачки и бобры. Одна из особенностей зоопарка – животных здесь можно было наблюдать не по одиночке, а целыми сообществами. Прямо посреди Нью-Йорка располагались холм, на котором паслись овцы, водоемы с плавающими в их водах выдрами, крокодилами и аллигаторами, – и все это в окружении дикой растительности. Секретом, благодаря которому зоопарку удалось добиться такой популярности у горожан, была именно она – зелень, а за нее отвечал молодой немецкий иммигрант по имени Герман Меркель, ставший первым лесничим этого заповедника. Если деревья в парке росли и поражали воображение буйными кронами – это постарался Меркель. По мере того как город разрастался, островок зелени в его сердце становился все более ценным. Большая часть городских деревьев росла именно здесь, и, по мнению Зоологического общества, они «не уступали» по значимости населявшим его животным. Антилоп и крокодилов можно было заменить, но если упадет вековой дуб или каштан, то исчезнет навсегда. «Гибель обширного леса, который расположился в пределах Нью-Йорка, – отмечало общество в 1898 году, – стала бы не чем иным, как катастрофой». Поэтому они и наняли Меркеля, чтобы сохранить дубы, вязы, тюльпановые деревья и каштаны, которые укрывали парк своей тенью.

Герман Меркель знал парк как свои пять пальцев. Помимо ухода за тысячами деревьев, он и его команда высаживали травы, кустарники и цветы. Когда Меркель не занимался растениями, то помогал отлавливать сбежавших животных (маленькую пуму, «не более и не менее» опасную, чем фокстерьер, и луговых собачек, роющих в земле норы). Он построил и укрепил каменные стены у вольера львов³⁹, обеспечил надлежащий дренаж для антилоп, построил бетонные барьеры вокруг деревни луговых собачек. И вот летом 1904 года он заметил⁴⁰ на некоторых каштанах пожелтевшие листья, которые скрутились по краям, словно уже пришла осень. Присмотревшись внимательнее, Меркель обратил внимание на красные и оранжевые пятна, усеивающие ветви, на которых стали отмирать листья, – пустулы, явно свидетельствующие о заражении каким-то грибком. В этом не было ничего хорошего, кроме того, что заболевание поразило всего несколько деревьев. Меркель подумал, что, возможно, в тот год они подверглись особому стрессу, поскольку за холодной зимой последовала засуха⁴¹. Каким бы ни был паразит, может, он погибнет за зиму и больше не вернется? Но он вернулся. К следующему лету, в 1905 году, каждый из 1400 каштанов умирал или уже погиб – это были практически все каштановые деревья в парке. Не имело значения, где они находились, сколько им было лет, какого они были размера. От недавно посаженных ростков до старых, «первобытных», исполинов со стволами диаметром по 3–3,5 метра – все они были заражены⁴², сделав кошмар руководителей парка явью. В надежде найти лекарство и хоть какую-то помощь Меркель отправил образец в Министерство сельского хозяйства США, где тот попал на стол Флоры Паттерсон. К сожалению, она ошиблась, посчитав его обычным грибком, поражавшим некоторые деревья⁴³, хотя и отметила, что не знала, чтобы он поражал еще и каштаны. Меркелю было рекомендовано обрезать больные ветви и обработать их новым фунгицидом⁴⁴.

В начале 1880-х годов французский профессор ботаники Пьер-Мари-Алексис Милльярде заметил нечто странное на винограднике в Медоке (регион Бордо), часть которого была заражена мучнистой росой. В то время некоторые виноградари обрабатывали лозы смесью медного купороса и гашеной извести, чтобы неестественный сине-зеленый оттенок отпугивал вредителей. Но Милльярде заметил, что обработанный виноград не поражается плесенью, и задался вопросом, не работает ли отпугивающее средство еще и как фунгицид. Так и оказалось – никакого ущерба для винограда и других растений. По крайней мере, так гласит история⁴⁵. Скорее всего, Милльярде уже знал, что химическая смесь может предотвратить грибковую инфекцию.

Год спустя весть о смеси «Бордо» пересекла Атлантику⁴⁶ и с легкой подачи фитопатолога Беверли Гэллоуэя из Министерства сельского хозяйства США, который был начальником Паттерсон, средство приобрело большую популярность. Оно стало основным фунгицидом, использующимся для обработки сельскохозяйственных культур по всей стране, и эта тенденция сохраняется по сей день. Правда, есть одна загвоздка. Бордоская смесь не может проникнуть в растения. Грибки погибают, когда остатки меди на листьях смачиваются росой или дождем. Влага позволяет высвободить ионы меди, способные разрушать белки, включая важнейшие ферменты грибков и других патогенов. Это не системный, а местный препарат, который лучше всего действует, когда грибки находятся на листьях, стеблях или коре растения. После применения он легко смывается дождем и больше не оказывает действия на растение (но медь накапливается в почве, что приводит к определенным проблемам на тех участках земли, где растения обрабатывались в течение десятилетий)⁴⁷.

Бордоская смесь могла бы быть полезной и для каштанов⁴⁸ в борьбе с чумой, если бы грибок был обнаружен до того, как прорастут споры. Однако, как только он проник в дерево, никакая местная обработка не могла помочь. А если бы шанс на успех все же существовал, сколько бы средства понадобилось, чтобы опрыскать все сучья и стволы всех исполинских деревьев? Так что Меркель начал обрезку и травление, но, поскольку в парке насчитывалось более тысячи деревьев – а за его пределами, по слухам, заражение пошло гораздо дальше, – эффект от его работы оказался незначительным. Растения захватил не обычный древесный грибок, и Меркель решил обратиться к другому специалисту.

Уильям Меррилл был новым помощником куратора Нью-Йоркского ботанического сада, расположенного неподалеку от зоопарка. Меркель попросил⁴⁹ его осмотреть больные деревья, и молодой амбициозный специалист не согласился с диагнозом Паттерсон. Даже если Министерство сельского хозяйства США правильно определило заболевание, почему оно вдруг превратилось в настолько смертоносное? Эта микологическая загадка стала для Меррилла карьерным трамплином, и он написал в своей автобиографии (говоря о себе в третьем лице): это был «еще один своевременный виток в лестнице удачи, по которой он поднимался к славе и влиянию»⁵⁰. Сперва Меррилл привез в лабораторию грибок и заразил им веточки каштана, чтобы убедиться: симптомы вызывает именно он.

Десятилетиями ранее микробиолог Роберт Кох, стремясь определить стандарты для идентификации невидимых, но смертельно опасных заболеваний, разработал ряд шагов, позволяющих связать микробы с болезнями. Его открытие во многом опиралось на фундаментальную работу химика и микробиолога Луи Пастера, который в 1860-х годах провел ряд экспериментов, признанных в научных кругах культовыми. В них он рассматривал микробы как причину, а не следствие заболевания. Пастер продемонстрировал, что они не только способны вызывать болезни, но и в некоторых случаях необходимы для нормальной жизнедеятельности. Кох продолжил работу Пастера и попытался изучить те организмы, которые вызывают заболевания. Но как убедиться, что это делают именно они?

Изыскания Коха стали частью важной теории, которая известна как микробная теория болезней. Он вывел и описал стратегию, которая позволяет устанавливать причинно-следственную связь между микроорганизмом и заболеванием. Стратегия состоит из нескольких этапов, на первом из которых необходимо определить причину, то есть микроб, который, предположительно, вызывает болезнь (его нельзя обнаружить у здорового хозяина). Далее нужно выделить его, то есть изолировать, а после заразить этим микробом здорового хозяина, понаблюдать за тем, как развивается болезнь, и снова выделить этот микроб.

Взяв за основу данную стратегию, Меррилл принялся за работу: он выделял микроб51, заражал им и снова выделял – и молодые веточки каштана расцвели грибковыми пустулами, которые были идентичны тем, что поразили деревья в зоопарке. Через несколько недель из зараженных саженцев начали выделяться споры – так Мерриллу удалось связать новый смертоносный грибок с болезнью. Он назвал его Diaporthe parasitica52 и отправил зараженную веточку в Министерство сельского хозяйства США, чтобы заявить о своем открытии. Позже грибок был переименован в Cryphonectria parasitica, или каштановую чуму.

Когда грибковая спора попадает на кору каштана и начинает развиваться, мицелий проникает через рану или зазубрину, а затем прорастает внутри. В отличие от пузырчатой ржавчины сосны, каштановая чума может быстро распространяться, так как грибок выпускает споры в течение нескольких недель после заражения дерева. Обычно споры бесполого размножения липкие и сочатся из плодовых тел грибов⁵³, в то время как споры полового размножения либо выбрасываются в воздух, либо разносятся ветром. Первые, они же конидии, когда в зоопарке наступила весна, миллионами вырвались наружу через блестящие серно-желтые усики, называемые пикнидиями. Липкие споры прилипали к лапкам насекомых и птиц, таких как поползни, американские пищухи и дятлы. Также споры могли с помощью дождя попадать на нижние ветки или соседние деревья. При половом размножении мужская и женская споры соединяются, образуя новый вид половой споры, называемый аскоспорой. Упакованные в похожую на луковицу структуру, аскоспоры могут выстреливать в воздух. Именно так подхваченные ветром аскоспоры из зоопарка смогли расширить радиус заражения: они приземлялись на каштаны, расположенные дальше, за пределами местности, которую уже захватили. Учитывая «целеустремленность» грибка и его способность быстро завладевать организмом хозяина, неудивительно, что ни фунгициды, ни обрезка ветвей не смогли справиться с этим чудовищем.

«Можно с уверенностью предсказать, – писал Меркель в ежегодном отчете Зоологического общества за 1905 год, – что через два года в окрестностях зоопарка не будет найдено ни одного живого экземпляра американского каштана»⁵⁴. Он был прав. К 1910 году ботанический сад тоже потерял более тысячи каштанов. Грибок распространился по склонам холмов и накрыл каштановые леса Аппалачей. Грибковый фронт⁵⁵ продвигался со скоростью примерно 40–55 миль в год, уничтожая эти уникальные деревья от Пенсильвании до Джорджии. А те из них, которые не погибли от болезни, были вырублены лесниками, которых призывали это делать, пока это могло хоть как-то повлиять на распространение заболевания.

Повсеместное уничтожение американских каштанов, которые являлись одним из самых значимых видов деревьев для страны, пугало. Засуха, пожар, насекомые тоже могли уничтожить лес, но это были стихийные бедствия, которые могли случиться в любой момент. Например, популяция горного соснового лубоеда в рамках своего цикла периодически переживала подъем, то же касалось и других видов насекомых. Многим деревьям и диким растениям, устойчивым к воздействию огня, для бурного роста необходимо, чтобы сперва в пожаре погибли растения-конкуренты. И даже грибки, способные уничтожить целый урожай, не такая уж и большая редкость – они существуют еще с библейских времен. Но грибок, уничтожающий только один вид деревьев, – это необычное явление. Из-за него холмы и склоны гор, когда-то украшенные великолепными каштанами, оказались покрытыми призрачным сухостоем. Серой безжизненной древесиной. Газета New York Times назвала это заболевание «злом в мире деревьев»56. Сотни писем из разных уголков Вирджинии свидетельствовали о том, как быстро каштановая чума распространялась по восточному побережью – там, где американские каштаны росли особенно густо, грибок молниеносно распространялся от дерева к дереву. В некоторых письмах высказывалось мнение, что болезнь – это «бич за греховность и расточительную жизнь», а значит, надо молиться и полностью пересмотреть ценности, то есть возродиться и стать лучше.

Не теряя надежды на то, что люди смогут победить грибок, в 1912 году Джеймс Уилсон, министр сельского хозяйства, написал: «Нам неизвестна ни одна заразная болезнь, которая не поддавалась бы мерам санитарии и карантину»⁵⁷. Но ни Уилсон, ни кто-либо другой, работавший в одно с ним время, не видел, как по лесу ступает грибок-убийца. Вспышка смертоносного заболевания даже в теории не поддавалась контролю и имела беспрецедентные масштабы. По некоторым оценкам, за несколько десятилетий погибло от трех до четырех миллиардов каштанов, навсегда изменив леса, культуру и образ жизни тех, кто от них зависел. Когда Герман Меркель умер в 1938 году, все американские каштаны, кроме нескольких (они были посажены далеко за пределами страны или росли на изолированных участках лесов и поэтому, по сути, находились в карантине), погибли или вот-вот должно было это произойти.

Через несколько лет после открытия грибка в зоопарке Бронкса ученые сообщили, что он был найден на каштановом дереве в Китае, откуда, скорее всего, и начал свое путешествие. Как и пузырчатая ржавчина белой сосны, данная чума также прибыла на корабле в составе импортного груза.

В конце XIX века любой домовладелец или садовод мог заказать по почте всего за доллар и даже меньше испанский, американский или японский каштан⁵⁸. Питомники, предоставляющие такую услугу, находились в Нью-Хейвене (штат Коннектикут), Рочестере (штат Нью-Йорк) и Билтморе (штат Северная Каролина). Американцы также могли купить на местных рынках фрукты и орехи, собранные с растений, импортированных в страну, а у фермеров была возможность выращивать пшеницу из России или капусту из Хорватии. Как и в случае с животными, ввозимыми в страну сегодня, интерес к новинкам пересиливал опасения завезти вместе с растением какую-нибудь неизвестную болезнь.