— Как ты мог? — возопил он.
Харальд, моргая спросонья, сел в кровати.
— О чем ты думал? Что на тебя нашло?
Харальд не желал, как малое дитя, прятаться под одеялом. Он откинул его и встал.
— Прикройся, сын, — сказал отец. — Ты почти обнажен.
— Если тебя оскорбляет мой вид, не входи ко мне в комнату, не постучавшись.
— И не подумаю стучаться в своем собственном доме! Как-ты мог так опозорить себя самого, школу, семью?
Харальд натянул брюки и повернулся к отцу.
— Так что же? — бушевал пастор. — Будешь ты мне отвечать или нет?
— Прости, я думал, это вопрос риторический.
Отец пришел в ярость:
Не пытайся отговариваться.
— А я и не отговариваюсь. Я хочу понять, есть ли надежда, что ты меня выслушаешь.
Пастор занес руку, словно собираясь ударить Харальда, но тут же опустил ее.
— Что ж, я слушаю. Что ты скажешь в свое оправдание?
— Я раскаиваюсь в том, что размалевал караульную будку, потому что это был никчемный поступок, детская выходка.
— Это еще слабо сказано!
— Мне стыдно, что я опозорил школу. Я раскаиваюсь в том, что напился, — потому что утром чувствовал себя ужасно. Но больше всего я раскаиваюсь в том, что огорчил мать.
— А отца?
Харальд покачал головой:
— Ты огорчаешься потому, что задето твое самолюбие. Но я очень сомневаюсь, что ты переживаешь за меня.
— Самолюбие? — взревел отец. — При чем тут самолюбие? Я старался воспитать своих сыновей порядочными, богобоязненными людьми — и ты не оправдал моих ожиданий. Ни один член нашей семьи никогда не попадал в тюрьму. Ты запятнал нашу семейную честь. И что теперь с тобой делать?
— Я пропущу всего несколько дней занятий. Здесь, дома, я могу готовиться к университету.
— Нет, — сказал отец. — Так легко ты не отделаешься.
У Харальда возникло нехорошее предчувствие.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Ты не поедешь в университет. Я не пущу тебя в Копенгаген, где ты будешь марать свою душу выпивкой и джазом.
— Но мне уже выделили место.
— Однако денег тебе не предложили.
— Дедушка.оетавил деньги на мое образование.