– К сожалению, нет. Он закрыл дверь. Я даже с помощью дедукции не смог бы догадаться, что он там мог делать, потому что я ничего не слышал. Некоторое время спустя он вышел, находясь в состоянии, которое я могу описать словами «запыхавшийся» и «нетвердо стоящий на ногах».
– Что вы имеете в виду?
Миллс нахмурился:
– К сожалению, сэр, я не сумею выразиться точнее. Я только могу сказать, что у меня возникло ощущение, будто он занимался тяжелым физическим трудом. Вне всяких сомнений, деятельность в комнате либо ускорила ухудшение его состояния, либо стала его причиной, потому что у него явно наблюдались симптомы апоплексического удара. Тут я вынужден немного поправить Пифию, потому что к его сердцу это не имело никакого отношения. Я могу добавить еще кое-что, до сей поры не упомянутое. Когда его поднимали после удара, я заметил, что его ладони и рукава вымазаны в саже.
– Снова дымоход, – очень тихо пробормотал Петтис.
Хэдли тут же повернулся к доктору Феллу. И тут, к своему превеликому удивлению, Рэмпол заметил, что доктор Фелл исчез. Как правило, любые попытки таинственно и незаметно удалиться из комнаты у людей с его комплекцией обречены на провал; но вот он исчез, и Рэмпол догадывался, куда он направился.
– Следуйте за ним наверх, – быстро сказал Хэдли американцу. – И следите за тем, чтобы он не раздул новую мистификацию. А вы, мистер Миллс…
Рэмпол вышел в мрачный холл, краем уха все еще слыша отголоски наводящих вопросов Хэдли. В доме было очень тихо; так тихо, что, когда он поднимался по лестнице, неожиданная трель телефонного звонка, донесшаяся снизу, заставила его вздрогнуть. Минуя комнату Дрэймана на втором этаже, он услышал хриплое дыхание и осторожные шаги человека, ходящего на цыпочках, – через приоткрытую дверь ему удалось разглядеть медицинский чемоданчик и шляпу, лежавшую на стуле. На верхнем этаже свет не горел; здесь тоже было так тихо, что он отчетливо слышал, как Энни далеко внизу отвечает на телефонный звонок.
В кабинете Гримо царил полумрак. Несмотря на падающие снежинки, в комнату через окно слабо просачивался зловещий, красно-оранжевый закатный свет. Он наполнял комнату тревожным сиянием, наливал цвета на гербе яркими красками, мерцал на лезвиях скрещенных над камином рапир, оттенял белые бюсты так, что они казались больше, монументальнее. Создавалось впечатление, будто в комнате теперь вместо духа умершего витал усмехающийся дух Шарля Гримо – наполовину ученого, наполовину варвара, как и сама атмосфера кабинета. В большом пустом пространстве на обшитой панелями стене, где должна была висеть картина, Рэмполу почудилась некая насмешка. А потом, рядом с окном, он увидел неподвижную фигуру доктора Фелла, в его черном плаще, – тот опирался на трость и не сводил взгляда с закатного неба.
Доктор никак не отреагировал на поскрипывание пола, и тогда Рэмпол спросил:
– Вы что-нибудь?.. – Его голос отозвался эхом.
Доктор Фелл повернулся, моргая. Его импульсивно-усталый выдох в холодном воздухе комнаты тут же превратился в облачко пара.
– Я… Э-э-э. Что?
– Нашли что-нибудь?
– Что ж, думаю, теперь я знаю правду. Да, знаю правду, – ответил он задумчиво. – И сегодня мне, возможно, удастся ее доказать. Хмп-ф. Ха. Да. Я сейчас стоял и думал, что мне с этим открытием делать. Это старая проблема, сынок, и с каждым годом моей жизни она делается для меня все сложнее: когда небо становится благороднее, а старое кресло удобнее, и, может быть, сердце человеческое… – Он провел ладонью по лбу. – Что такое справедливость? Я задаюсь этим вопросом в конце почти каждого дела, которое мне приходится расследовать. Я вижу лица, и больные души, и плохие сны… Не важно. Спустимся вниз?
– Но что насчет камина? – не отступался Рэмпол. Потом прошел дальше, заглянул в дымоход, постучал, но не увидел ничего необычного. Очаг был немного присыпан сажей, и на задней стенке камина виднелась кривая черная полоска. – Что с ним не так? Там все-таки есть потайной ход?
– О нет. В этом смысле он совершенно обычен. И никто по нему не поднимался. – Рэмпол сунул руку в длинное отверстие дымохода и пошарил внутри. Доктор Фелл поспешил вмешаться: – Не надо. Боюсь, вы тратите время впустую. Там ничего нет.
– Но, – в голосе Рэмпола звучала досада, – если этот брат Анри…
– Да, – громыхнул голос у порога, – брат Анри.
Голос был так не похож на привычный голос Хэдли, что оба джентльмена сначала не поняли, кому он принадлежит. Хэдли стоял на пороге с зажатым в руке смятым листом бумаги; его лицо было в тени, но в бесстрастной ровности его тона Рэмпол различил признаки отчаяния. Тихо затворив за собой дверь, Хэдли остался в темном проеме и продолжил спокойно рассказывать:
– Я знаю, мы сами в этом виноваты – позволили теории загипнотизировать нас. Она увела нас совсем не в ту сторону, и теперь нам нужно начинать все заново. Фелл, когда вы сегодня утром сказали, что все дело перевернулось с ног на голову, думаю, вы еще и не подозревали, насколько вы правы. Оно не только перевернулось с ног на голову, оно теперь вообще не существует. Выбита опора, на которой держалась вся теория. Черт возьми, невозможно! – Он уставился на лист бумаги так, словно хотел смять его в комок. – Только что позвонили из Ярда. Они получили информацию из Бухареста.
– Боюсь, я знаю, что вы сейчас скажете. – Доктор Фелл кивнул. – Вы скажете, что брат Анри…
– Нет никакого брата Анри, – перебил Хэдли. – Третий из братьев Хорват умер больше тридцати лет назад.
Слабый красноватый свет помутнел; в холодном тихом кабинете до них доносилось гудение Лондона, пробуждающегося к вечерней жизни. Хэдли подошел к массивному столу и разложил на нем помятый лист так, чтобы все могли прочитать, что на нем написано. Тень желтого изумрудного буйвола пересекала его насмешливым росчерком. В противоположном конце комнаты виднелась картина с зияющими порезами вдоль трех могил.
– Ошибка исключена, – продолжил Хэдли. – Судя по всему, это дело хорошо известно. Пришедшая каблограмма была очень длинная, я в точности переписал только самые важные моменты, которые мне зачитали по телефону. Вот, взгляните.
– О да, – сказал Хэдли, когда все наконец-то дочитали. – Это письмо действительно подтверждает нашу реконструкцию событий, за исключением одного маленького пунктика, – все это время мы пытались выследить не убийцу, а призрака. Брат Анри (а точнее, брат Николас) так и остался в своей могиле. Находится там и по сей день. Тогда как все наше дело…
Доктор Фелл медленно постучал костяшками пальцев по листу бумаги.
– Это я во всем виноват, Хэдли, – признал он. – Этим утром я вам сказал, что чуть не совершил одну из самых больших ошибок в моей жизни. Я был загипнотизирован идеей о брате Анри! Я больше ни о чем думать не мог. Теперь-то стало ясно, почему нам так мало известно о третьем брате – настолько мало, что я в моей проклятой самоуверенности напридумывал слишком много теорий о нем.
– Что ж, простое признание ошибки нам мало чем поможет. Как нам теперь, черт возьми, объяснить все странные реплики Флея? Личная вендетта! Месть! Теперь, когда все это приходится отмести, у нас нет больше основной линии расследования, которую можно разрабатывать. Ни одной зацепки! Если мы исключаем мотив мести Гримо и Флею, что нам тогда остается?
Доктор Фелл не без злости стукнул тростью по полу.