– Во сколько он выступал?
– В девять сорок пять или около того. Точно не скажу. Кроме того, оба ни разу не были в доме Гримо. Есть еще случайные свидетели из посетителей заведения. Бывало так, что кто-то сидел в дальнем углу комнаты и слушал, хотя в разговор посторонние никогда не вступали. Полагаю, они тут единственная рабочая зацепка, хотя и не очень надежная. – Петтис вытащил сигарету и со щелчком захлопнул крышку. – Да, нам лучше признать это за неизвестную величину, иначе мы надолго завязнем. Мы с Барнаби были единственными близкими друзьями Гримо. Однако я его не убивал, а Барнаби играл в карты.
Хэдли посмотрел на него:
– А точно ли Барнаби в тот вечер играл в карты?
– Я не знаю, – признал Петтис. – Однако, насколько мне известно, шансы велики. Барнаби не дурак. Нужно быть настоящим болваном, чтобы совершить убийство в тот вечер, когда на твое отсутствие в конкретной компании точно обратят внимание.
Последний аргумент явно впечатлил суперинтенданта больше, чем все сказанное Петтисом до этого. Он продолжал барабанить пальцами по столешнице, напряженно хмурясь. Доктор Фелл сидел с отсутствующим взглядом, погруженный в какие-то свои мысли. Петтис с любопытством наблюдал за ними обоими.
– Мне удалось дать вам пищу для размышлений, джентльмены? – спросил он, и Хэдли тут же оживился:
– Да! Полную тарелку! Теперь насчет Барнаби: известно ли вам, что он написал картину, которую Гримо приобрел, чтобы защитить себя?
– Защитить себя? Как? И от чего именно?
– Мы не знаем. Я надеялся, что вы сможете нам объяснить. – Хэдли устремил на него испытующий взгляд. – Судя по всему, страсть к загадочным высказываниям – это у него семейное. Кстати, известно ли вам что-то о его семье?
Новый вопрос Петтиса откровенно озадачил.
– Ну, Розетта – очаровательная девушка. Хотя не могу сказать, чтобы замечал за ней страсть к загадочным высказываниям. Скорее наоборот. На мой взгляд, она слишком современна. – Он наморщил лоб. – Я никогда не был знаком с женой Гримо. Она умерла до того, как мы с ним встретились. А при чем здесь…
– Не важно, забудьте. Что вы думаете о Дрэймане?
Петтис усмехнулся:
– Более простодушного человека, чем старый Губерт Дрэйман, я еще не встречал. Он кажется настолько бесхитростным, что некоторые начинают подозревать тут какой-то подвох. Извините, вы его уже допрашивали? Если да, мне можно дальше не продолжать.
– Тогда давайте вернемся к Барнаби. Известно ли вам, почему он решил написать эту картину? Или когда он начал ее писать? Что-нибудь?
– Мне кажется, он написал ее еще год назад, а то и все два. Я хорошо ее запомнил, потому что это был самый большой холст в его мастерской. По мере необходимости он поворачивал ее обратной стороной и пользовался как ширмой или перегородкой. Один раз я у него спросил, что он хотел ею сказать. Барнаби ответил: «Воображаемый образ чего-то, что я никогда не видел собственными глазами». Он дал ей какое-то французское название – «Dans L’Ombre des Montagnes du Sel»100 или что-то в этом духе. – Петтис умолк и постучал кончиком незажженной сигареты о портсигар. Его любопытный неутомимый мозг снова вовсю включился в работу. – Да! Я вспомнил! Барнаби сказал: «Тебе не нравится? Гримо оторопь взяла, когда он ее увидел».
– Почему?
– Я не стал спрашивать. Сказав это, он рассмеялся, и я подумал, что это он так пошутил или похвалился. Очень на него похоже. Потом картина долго пылилась в студии. Так долго, что я очень удивился, когда Гримо примчался в пятницу утром и захотел ее купить.
Хэдли резко наклонился вперед:
– Значит, вы там присутствовали в тот момент?
– Где? В мастерской? Я заскочил к Барнаби пораньше, зачем – уже не помню. Гримо ворвался…
– Расстроенный?
– Да. То есть не совсем. Я бы сказал – взбудораженный, – поделился воспоминанием Петтис, украдкой поглядывая на Хэдли. – Потом затараторил в этой своей манере пулеметной очереди: «Барнаби, где твоя картина с соляными горами? Она мне нужна. Называй цену». Барнаби странно на него посмотрел. Подошел к нему, прихрамывая, указал на картину и произнес: «Она твоя, старина. Если хочешь, забирай». Гримо ответил: «Нет, она мне нужна для определенных целей, поэтому я настаиваю на том, чтобы заплатить за нее». Тогда Барнаби назвал символическую цену в десять шиллингов. Гримо торжественно достал чековую книжку и выписал чек на десять шиллингов. Он сказал только, что уже выбрал место на стене в своем кабинете, куда ее следует повесить. На этом все. Он унес картину вниз, а я вызвал ему такси.
– Обернул ли он картину чем-нибудь? – резко спросил доктор Фелл, да так резко, что Петтис чуть не подпрыгнул.
Доктор Фелл наклонился вперед, опираясь обеими руками на стоящую перед ним трость. Ни к каким другим словам Петтиса он не проявил столько живого интереса, если не сказать жгучего внимания, как к истории про картину. Петтис посмотрел на него с любопытством.
– Интересно, почему вы об этом спрашиваете? – поинтересовался он. – Я как раз собирался рассказать о том, какую суету Гримо устроил ради того, чтобы упаковать ее. Он попросил дать ему бумагу, на что Барнаби ответил: «И где я, по-вашему, должен достать лист бумаги – достаточно большой, чтобы обернуть ее? К чему эта стыдливость? Забирайте ее так». Однако Гримо настоял на том, чтобы спуститься вниз и взять рулон упаковочной бумаги в одном из магазинов. Барнаби выглядел очень раздраженным.
– Вы не знаете, Гримо сразу поехал с ней домой или нет?
– Точно не скажу, но, по-моему, он хотел, чтобы ее оформили в раму.
Доктор Фелл с кряхтением откинулся на спинку и, несмотря на дальнейшие наводки Петтиса, вопросов больше не задавал. Хэдли продолжал допрос еще какое-то время, однако, по наблюдениям Рэмпола, больше ничего важного сказано не было. Когда речь заходила о вопросах личного характера, Петтис отвечал сдержанно, хотя, как он сам сказал, скрывать тут было нечего. Ни в домашнем кругу Гримо, ни в дружеском не наблюдалось никаких скандалов и напряженных моментов, кроме разве что соперничества Мэнгана и Барнаби. Барнаби всерьез увлекся Розеттой Гримо, хотя и был на тридцать лет ее старше, его ухаживания были одновременно ленивы и ревнивы. Доктор Гримо это никак не комментировал, но, можно сказать, поощрял. Впрочем, заметил Петтис, ничего против Мэнгана он тоже не имел.
[9] «В тени соляных гор» (фр.).