Порыв холодного воздуха взметнул полы его пальто, и он замолчал. Дверь в противоположном конце комнаты, которая явно вела на лестницу к чердаку, открылась и закрылась. Вошел Миллс. Несмотря на теплый шарф, обмотанный вокруг шеи, его губы были почти синими, однако выглядел он так, будто что-то грело его душу. Миллс утолил жажду глотком молока (пил он его бесстрастно, запрокинув голову, словно шпагоглотатель) и подошел к камину, чтобы погреть руки.
– Джентльмены! Я наблюдал за вашим детективом с самой выгодной точки – на верху у люка. Он устроил несколько снежных обвалов, но… Прошу прощения! Вы, кажется, давали мне какое-то поручение? Да, точно. Я жутко хочу вам помочь, но боюсь, что я забыл…
– Разбудите мистера Дрэймана, – сказал суперинтендант. – Даже если для этого придется плеснуть на него водой. И да… Петтис! Если мистер Петтис все еще здесь, передайте ему, что я хочу с ним поговорить. Сержант Беттс что-нибудь обнаружил на крыше?
Беттс ответил сам за себя. Он выглядел так, словно прыгнул на лыжах с трамплина головой в сугроб. Тяжело дышал, топал ногами и стряхивал снег с одежды, продвигаясь таким образом к камину.
– Сэр, – объявил он, – я готов поклясться, что на крыше нет не только человеческих следов, но и птичьих. Я осмотрел каждый фут. – Беттс снял насквозь мокрые перчатки. – Я привязал себя к каждой трубе по очереди, чтобы можно было спуститься вниз и карабкаться прямо вдоль водосточного желоба. Ни у края крыши, ни вокруг дымоходных труб ничего не было. Если кто-то и поднимался на крышу сегодня ночью, он был легче перышка. Теперь я, пожалуй, спущусь и осмотрю задний двор.
– Но!.. – возмутился Хэдли.
– Да, ступайте, – сказал доктор Фелл. – А нам лучше спуститься и посмотреть, как там поживают ваши ищейки. Если Престон…
Словно по приказу, в комнату вошел рассерженный сержант Престон. Сначала он взглянул на Беттса, а потом на Хэдли.
– Времени у нас много не ушло, сэр, – нам всего лишь понадобилось отодвинуть книжные шкафы и придвинуть их обратно, – отрапортовал он. – И ничего. Там нет никакого потайного хода. Труба надежная, тоже без подвоха. Дымоход не шире двух или трех дюймов и поднимается вверх под углом… Еще будут распоряжения, сэр? Парни закончили.
– Отпечатки пальцев?
– Отпечатков полно, только… Вы же сами поднимали и опускали окно, сэр? Прижав пальцы к стеклу недалеко от верха рамы? Я узнал ваши отпечатки.
– Обычно я осторожен в таких случаях, – резко ответил Хэдли. – И?
– Больше на стекле мы ничего не нашли. Все деревянные элементы окна, то есть рама и подоконник, покрыты глянцевым лаком. На таком остаются следы даже от перчатки, не только от пальцев. Так вот, мы не нашли даже следа от перчатки. Чтобы так сбежать через окно, нужно было сделать шаг назад и прыгнуть головой вперед, ничего не задевая.
– Достаточно. Спасибо, – сказал Хэдли. – Подождите внизу. Да, займитесь задним двором, Беттс. Нет, подождите, мистер Миллс. Если мистер Петтис все еще здесь, пусть его позовет Престон. А с вами мне нужно поговорить.
– Мы, похоже, снова начинаем сомневаться в моей истории? – повысив голос, сказал Миллс, когда двое полицейских ушли. – Уверяю вас, я говорю правду. Я сидел вот здесь. Можете сами посмотреть.
Хэдли открыл дверь. За ней на тридцать футов простирался мрачный коридор с высоким потолком, оканчивающийся другой дверью, которую ярко освещал свет, лившийся из арки.
– Я полагаю, ошибки быть не может? – пробормотал суперинтендант. – Допустим, он мог бы и вовсе не входить в комнату. В дверном проеме можно проделать ловкие трюки, я слышал о подобном. И все-таки женщина вряд ли стала бы устраивать сомнительные фокусы с переодеванием, хотя… Нет, вы их видели вдвоем, и… О черт!
– Никаких, как вы выразились, «сомнительных фокусов» тут не было, – сказал Миллс. – Я четко видел всех троих, и они стояли на расстоянии. Мадам Дюмон стояла перед дверью, да, но с правой стороны. Высокий мужчина стоял с левой стороны, а доктор Гримо был между ними. Высокий мужчина вошел внутрь, закрыл за собой дверь – и не вышел. И происходило все далеко не в полумраке. Перепутать с кем-то гигантскую фигуру визитера было просто невозможно.
– Не вижу поводов для сомнений, Хэдли, – сказал доктор Фелл после паузы. – И дверь нам тоже придется исключить. – Он повернулся. – Что вы знаете об этом мистере Дрэймане?
Миллс прищурился. Его мелодичный голос приобрел оттенок настороженности:
– Я соглашусь с вами, сэр, в том, что он представляет собой объект для разумного любопытства. Но я мало что про него знаю. Мне рассказывали, что он живет здесь далеко не первый год – дольше, чем я служу у профессора Гримо. Ему пришлось отказаться от научной работы, потому что он почти ослеп. Несмотря на лечение, зрение так и не восстановилось, хотя, э-э-э, по виду его глаз этого не скажешь. Потому-то он и обратился к доктору Гримо за помощью.
– Он был как-то связан с Гримо до этого?
Секретарь нахмурился:
– Не знаю. Я слышал, что доктор Гримо познакомился с ним в Париже, когда учился. Пожалуй, это все, что я знаю, за исключением одного факта, о котором профессор обмолвился, когда был, скажем так, под воздействием выпитого в веселой компании бокала. – Губы Миллса изогнулись в улыбке, в которой сквозило чувство собственного превосходства. Он прищурил глаза, в них блеснула дремавшая ирония. – М-да! Он сказал, что мистер Дрэйман однажды спас ему жизнь, и назвал того «самым лучшим, чертовски замечательным малым в мире». Конечно, учитывая обстоятельства…
У Миллса была одна нелепая привычка: он ставил одну ногу перед другой и начинал ей качать, ударяя пяткой по носку ботинка сзади. Всем своим видом – миниатюрная фигура, копна взъерошенных волос, порывистые движения – он напоминал карикатуру на Суинберна. Доктор Фелл смотрел на него с любопытством, но спросил только:
– И что? Почему он вам не нравится?
– Не скажу, чтобы он мне нравился или не нравился. Он просто ничего не делает.
– Мисс Гримо он по этой же причине не нравится?
– Мисс Гримо его недолюбливает? – спросил Миллс, широко раскрывая глаза, а потом снова прищуривая их. – Да, я что-то такое улавливал, хотя никогда не мог сказать наверняка.
– Хм. И почему он так интересуется ночью Гая Фокса?