Я здесь не женщина, я фотоаппарат. Фронтовые дневники: читать начало книги онлайн

Пыли было очень много. Пахло бензином и пылью.

Позывной у командира был Чекист. Он взял себе такой позывной в честь довоенного друга, который служил в СБУ, а потом пошёл воевать. Нет, не из нежных чувств к другу: чтобы не забыть о нём. По крайней мере, мне он объяснил это так.

– И, представляешь, вторая рота говорит: к ним сорок козлов перешли. Каких-таких козлов, натуральных. Ребята сначала перепугались: шуршит кто-то поблизости. А потом смотрим – козы! Местных опросили – не их. Говорят, с Невельского на нашу сторону перешли.

Три котёнка, рыжий, серый и трёхцветный, ползали по ящикам с боеприпасами, перебрались на автомат, с автомата серый забрался на плечо к Андронику.

К вечеру раздались автоматные очереди со стороны ВСУ, и к панк-хате пришёл большой ёж. Ёж вызвал свою долю эмоций, плотный дядька с позывным Матрос позировал с ним перед моей камерой, но автоматные очереди пробудили у «патриотовцев» ещё больший энтузиазм. В те годы открывать огонь можно было только в ответку. Так что сибиряк с позывным Алей пошёл к пулемёту ДШК и начал целиться. Не выцелил никого, но пару очередей выпустил. Отвёл, так сказать, душу.

Ещё на одной стене была приклеена скотчем открытая книжка, тоненькая, затрёпанная. Она была открыта с одной стороны на стихотворении Ахматовой «Мужество», с другой – на стихотворении Друниной «Все грущу о шинели…».

Высокий пафос и беззаботность соседствовали у них.

Спустя полгода Матрос остался без глаза, а ещё одному парню оторвало ногу. У них была война, в двухстах метрах и только в ответ на чужие выстрелы. Просто мне повезло приехать в тихий день и послушать про сорок козлов, которые перешли границу.

Когда я вернулась домой через сутки, то обнаружила, что случайно закрыла дверь в ванну, где стоял лоток кота.

Кот справился и нашёл компромиссное решение между зовом природы и привычкой не гадить где попало. Он назначил лотком мою сумку и честно ходил исключительно туда. Сумка была любимая, но кота я похвалила.

Вообще, с котом мы жили очень дружно. Он начинал плакать, когда я выходила за дверь, и каждый поход в магазин превращался в трагедию. В конечном итоге я стала ходить в магазин с котом на плечах. Шлейку он не признавал, а путешествовать у меня в качестве воротника соглашался. Мы стали звездой двух магазинов. В одном продавалась еда, в другом – дешёвое белорусское вино, которое я употребляла по вечерам. Никогда – ни раньше, ни позже – мне не приходилось пить вино стоимостью 140 рублей за бутылку. Но зарплата у меня составляла около 12 тысяч, а душа просила праздника.

По вечерам, в комендантский час, наступавший после 11 вечера, я пила белорусское вино, слушала звуки взрывов и прикидывала, придётся ли мне выезжать на обстрел, и если да, то далеко ли он произошёл. Машины у меня, естественно, не было, на такси за 12 тысяч в месяц тоже особо не пораскатываешь, оставался общественный транспорт и ноги. Учитывая, что Донецк я не особо хорошо знала, а 2GIS там, закономерно, не работал, очень часто я до обстрела попросту не добиралась.

Из развлечений у меня был верёвочный парк в нескольких автобусных остановках от меня – в центре Донецка.

Осенью 2016 года я подружилась с Мурзом.

Мурз был уникальным человеком. На тот момент он не служил и занимался гуманитаркой. Уже не помню, как он попал в мою квартирку-студию: скорее всего, бросил клич в Сети с вопросом, где может переночевать, и я отозвалась. У меня, правда, не было второй кровати, так что Мурзу достался коротенький диванчик, с которого он среди ночи упал-таки. В первый же вечер знакомства он рассказал мне, как впервые приехал на Донбасс.

Итак, снарядившись двумя рюкзаками, он отправился к Стрелкову, с которым успел списаться, высадился в Ростове, доехал до границы и отправился в путь. В сумерках он перешёл границу и пошёл в направлении Луганской Народной Республики. Дело в том, что от границы ЛНР до ближайшего города намного ближе, чем от границы ДНР: тридцать километров до Луганска против сотни до Донецка. На такси доехал до города Антрацита, потому что думал, что город удерживается силами, союзными Стрелкову. Но он удерживался атаманом Козицыным, мутным типом, который развёл довольно своеобразные порядки.

Так что, когда Мурз пришёл к зданию горадминистрации и попросил отправить его на передовую в Славянск, к нему отнеслись сначала с воодушевлением, а потом бросили в подвал. Его сочли шпионом. Допрашивали, кто с ним шёл вторым, – видимо, из-за того, что запасливый Мурз нёс сразу два рюкзака с вещами, которые могут пригодиться на войне. Мурза подвесили к оконной решётке, приковав наручниками, так что он повис на руках, и прекратили эту пытку только через несколько суток, когда кисти были уже на грани некроза.

В итоге его с наволочкой на голове вывезли на границу с Россией, посадили на берегу реки и оставили. Так его с наволочкой и обнаружили российские погранцы. Искалеченные руки заживали долго. Другой бы после этого зарёкся ходить на войну. Но к концу лета Мурз решил, что он уже достаточно восстановился, и снова отправился на войну, на этот раз в танковый батальон «Август». Там он воевал под Дебальцево и только после Минских отправился на гражданку долечиваться. Когда мы с ним встретились, он был счастливо женат и возил гуманитарные грузы в ДНР.

Дальнейшую историю Мурза, как я полагаю, знают многие, кто имеет отношение к этой войне. К 2019 году он развёлся и уехал воевать в батальон «Призрак», командиром которого был его старый друг Лёша Добрый. Пока Добрый был рядом, Мурз, невзирая на свой обычный пессимизм, оставался вполне бодр, несмотря на те нечеловеческие нагрузки, которые ему приходилось переносить: решая текущие военные задачи и закрывая гуманитарные заявки, он спал по четыре часа в день и существовал на диком количестве энергетиков и колы. Но в 2020 году Добрый разбился в автокатастрофе и Мурз остался один.

Он покончил с собой 21 февраля 2024 года, когда командование потребовало от него удалить из телеграм-канала пост о потерях русских солдат в Авдеевке. Для кого-то эта причина может показаться странной, но Мурз вёл свой бой не только в реальности, но и в Сети, публикуя неудобную и неприятную правду. Он решил, что больше ничего не может изменить, и застрелился. Из пулемёта, который лежал у него в комнате.

Но тогда мы не могли ни о чём таком подумать. Мурз пил мой кофе, складывался вдвое на диванчике, за окном погромыхивала донецкая ночь, и всё ещё было впереди.

«Мишеньку моего убили»

В январе 2017 года я ехала автобусом Луганск – Кировск. Я тогда полностью вросла в местный быт, снимала квартиру с бабушкиным ремонтом, передвигалась на скрипящих медленных автобусах – мне далеко было до «федералов», журналистов с личными авто и проживанием в гостиницах. Я ехала к Доброму, чтобы сделать давно обещанное интервью. По дороге на Кировск автобус притормозил у поворота на Славяносербск, один человек вышел. Автобус поехал дальше. Когда я приехала, узнала, что отца этого человека убили. Мы с Добрым поехали на место.

Михаил Кондратьевич, пенсионер 1950 года рождения, поехал на своей старенькой «Ниве» подобрать с автобусной остановки сына.

Сын подошёл к машине, открыл дверь и забросил туда сумки. В этот момент в машину прилетела ПТУР.

С места убийства просматривалась зелёнка, иначе говоря, лесонасаждения, где располагалась 14-я бригада ВСУ и входящий в неё тербат «Волынь».

Снаряд прилетел именно с той стороны: автомобиль стоял задом к зелёнке, и попадание тоже сзади. ПТУР прилетела старенькой «Ниве» в багажник. Сына отбросило взрывной волной, контузия. Ему очень повезло, потому что сесть в машину он не успел. А машина загорелась сразу, занялся топливный бак. Выйти Михаил Кондратьевич не смог. Сгорел заживо.

Не сразу было понятно, что эта чёрная бесформенная масса была живым человеком. Выделялись только зубы.

Жена, плачущая старушка, объяснила, что он ездил по этой дороге каждый день. На этой машине.

Она говорила: