Я здесь не женщина, я фотоаппарат. Фронтовые дневники: читать начало книги онлайн

13 июня украинские военные захватили километр «серой зоны» под Горловкой. Но пододвинулся к ним и блокпост ДНР. Результат – ночной бой и новые жертвы. На этот раз только среди военных.

Извините, бабушка. Мира нет, но вы держитесь. Счастья вам, здоровья.

Что тут ещё скажешь…

Посёлок Весёлый

По карте проведена красная линия. Здесь мир, а здесь уже война.

Посёлок Весёлый, улица Колхозная. Там не было ни одного целого здания. На карте указано: зона боевых действий. А здесь на огороде пенсионерка пропалывала картошку. Если смотреть только на неё, казалось: обычное мирное село, начало лета. Если отвернуться, то становилось понятно, что это совсем не так.

Потому что разрушены были абсолютно все здания. Не осталось ни одного целого.

Вообще. Ни. Одного.

Разрушенные дома в Донецке восстанавливали. Здесь – нет. Село считалось зоной боевых действий. Украинские позиции находились примерно в трёхстах метрах. С одной стороны – Пески, с другой – Авдеевка. Совсем рядом – аэропорт. Неподалеку виднелся Иверский женский монастырь и прилегающее к нему кладбище, но туда сейчас хода не было – можно было подорваться на мине.

Но жизнь продолжалась. Некоторые люди жили в своих полуразрушенных домах, потихоньку восстанавливая их. Другие перебрались в Донецк, но регулярно приезжали возделывать свои огородики.

– Нам бы электричество, – сказал мне жизнерадостный мужчина лет сорока по имени Владимир. – Считается, что раз у нас война, то электричество нам не положено. А без электричества здесь трудно что-то привести в порядок.

Здесь спокойным тоном рассказывали истории, от которых сами бы пугались в мирное время.

– Семья Бондаренко здесь жила, чуть ниже. Женщину из этой семьи я хорошо знал. 1 декабря 2014 года убило её сожителя. 4 декабря – её сына. Он шёл по улице, начался обстрел. Заскочил в дом к товарищу, вышел в коридор, прилетела мина и ему голову оторвало. Я его грузил на следующий день, чтобы увезли, похоронили. Головы вообще не было, полчерепа и позвоночник торчащий. Тридцатого числа я зашёл к его матери. Говорю ей: «Людочка, отойди от окна». Начали насыпать мины. Я ползком, ползком – и к себе в землянку. А через пятнадцать минут в её дом прилетает. Тоже ей голову оторвало. И одиннадцать дней её забрать не могли, потому что бомбили. Когда её нашли, тело уже собаки объели, – рассказал Илья Михайлович.

Он с матерью жил здесь всю войну. Дом его был частично разбит, частично уже отстроен заново.

– У нас два погреба, но от обстрелов я прячусь здесь, в землянке. – Он показал небольшое помещение, где сидя может поместиться максимум пара человек. – Мы с матерью здесь сидим, когда бомбить начинают. В прошлом году мы сюда успели заскочить, а пёс – немец, десять лет, красавец роскошный – не успел. Так его миной и убило на месте. Я ему памятник в огороде поставил. Такой пёс был, настоящий друг. За десять лет он мне стал как родной.

Будка, впрочем, не пустует. Там бестолковый, но ласковый длиннолапый щенок, тычущийся носом в колени прохожим, чтобы его погладили. Щенка недавно подарили ополченцы. Немногочисленные оставшиеся здесь жители дружат с военными, подкармливают их картошкой с огородов.

– Бомбить нас начали в июне 2014 года. Мы сначала не поняли. А они бомбят все ближе и ближе, а мы на огороде, как бессмертные, с тяпками…

– Да что далеко ходить, позавчера вот снова по огородам били…

– Да, по домам сейчас не стреляют. А вот в огороды постоянно прилетает. Вот, смотрите, воронка свежая.

– А мы всё равно тяпаем! Вот посмотрите, бабушка на соседнем огороде сорняки полет. Говорят – ленивые сепары, маргиналы. А вы поглядите на наши огородики – чистенькие, ухоженные.

– Только вы напишите, пожалуйста, чтобы нам свет дали. А то у нас только газовики. Газовики вообще молодцы, даже под обстрелами работают. А света и воды нет. Будет у нас свет – мы тогда и дома починить сможем.

Они показывали свои огороды, показывали разрушенные дома, в которых учатся жить заново, а со стороны Авдеевки начинало тяжело, тревожно греметь. Но они уже привыкли. Привыкли жить рядом с войной.

И их огородики, их хрупкие вишневые деревья, их ласковые щенки – всё это пытается войне противостоять, упорно утверждая мир.

Валя Гетманчук

Вале Гетманчук не было ещё и двадцати пяти лет. Она родилась в Макеевке, отучилась на маляра-штукатура в Горловке, а затем началась война.

Сначала она не думала идти воевать. Но сложилось так, что горловская подруга попросила её присмотреть за своим ребёнком. И начался обстрел. Осколки полетели и в комнату, где Валя играла с малышом. Ребёнка Валя прикрыла собой от осколка, но тот в результате попал ей в ногу.

– После этого случая я пошла воевать к Бесу, – сказала Валя. – Ну там я пару месяцев стояла на посту и после этого, когда ушла, я сначала сидела дома, а потом пошла в казачество. В казачестве побыла немного, ну и там тоже на постах стояли, а потом я поехала на Абакумова, это в Донецке, и там начала воевать. Стала снайпером. Была в Старомихайловке, и вот 3 июня 2015 года начался обстрел. Меня посадили в дальний окоп. Нас обстреливали из 120-миллиметрового миномёта. Мы сидели втроём в окопе, я, мой первый номер из снайперской двойки и ещё один мужчина, Николай его зовут, позывной Длинномер. И когда по нам стали стрелять, он мной прикрылся, потянул меня на себя. Ну, мина разорвалась, и осколки полетели в меня. Ногу оторвало, пальцы на руках.

Правой ноги у Вали не было. Отсутствовала до самого бедра. Пальцы на руках тоже остались не все.

– Меня довезли в больницу, – продолжала Валя. – В сознании я ещё была, ну, когда уже начали перекладывать меня, я уже потеряла сознание… Я четвертого июня открыла ненадолго глаза, видела, что трубки какие-то повытаскивали из меня, потом в обед я уже нормально очнулась. И мне сказали, что 10 часов шла операция – и у меня сердце остановилось.

Во время операции Валя пережила клиническую смерть. Но, как она поведала мне, голос недавно умершего брата сказал ей, что ещё не пора.