Девочка плакала. Сдерживая слезы, она еле слышно сказала:
— Но у него было колечко. От цианистого калия смерть наступает сразу? Ты не знаешь?
— Нет, — ответил Курка.
— Сразу, — сказала девочка.
— Да, сразу, — подтвердил слепой и снова стал читать: — Они шли к печи, которая горела вечным огнем. И никто из тех, кто попал в колонну, не остался живым. Была осень. Они шли через грязь, под дождем. И женщины прижимали к груди детей, защищая их и в последнюю секунду от того, от чего защитить нельзя. И во всем мире горел ненасытный огонь.
— Мне оно больше не понадобится? — спросила девочка, поднимая руку с колечком.
— Нет, никогда! — отозвался Курка.
— Ты знаешь наверное?
— Тебе это никогда больше не понадобится, — так же твердо повторил Курка и спросил: — А ты осталась у Соколика?
— Да, Боря, когда уходил, устроил мне схрон на зиму в скрыне. Там лежала кладка бревен — огромные такие сосны. Он с Соколиком у одной сосны отпилил конец. Я забиралась, как в нору, и изнутри закрывалась срезом. Там было все слышно. Я обмирала от каждого шага и все ждала…
— Чего?
— Ты не понимаешь? Смерти, — с непонятным спокойствием ответила девочка. Приподнялась, погладила Курку по голове и сказала еще: — Вы ведь все тоже много раз ждали смерти. Разве не так?
— Нет. — Курка подумал и закончил: — Мы шли навстречу ей, это совсем другое…
— Да, это другое, — сказала девочка. — А я ждала, ждала. Там, в скрыне, рядом с кладкой, конь стоял. Стало холодно, я раз ночью не выдержала, выбралась из схованья, легла рядом с лошадью. Коняка заржала, будто звала на помощь, обнюхала меня и успокоилась. Коняка дышит и греет, бока у нее поднимаются — будто тебя качает, как на лодке в море. Хотя я ни разу не видела моря. Ты был на море?
— Нет, — сказал Курка. — Я мало что видел до фронта — только свою Листопадовку, и лесоразработки, и фронт.
— Увидишь. После войны…
— Не знаю.
— Увидишь, — повторила девочка и продолжала о своем: — Я часто так грелась ночами. Согреюсь — и опять в кладку. И сосны тоже грели. И я была благодарна им, всем вообще — коню, хозяину. Всем, кто не убивает.
Девочка заплакала. Только ее плач слышался в темноте. Все спали, даже слепой уснул над своей книгой.
— Коняка привыкла ко мне и ржала, когда я уходила, — звала, — снова заговорила девочка. — Мне все казалось: зайдут чужие, коняка моя заржет — она ведь не понимает, — посмотрит на схрон, и люди догадаются, где я спряталась. И…
Девочка замолкла на середине фразы, потом сказала:
— Но ведь у меня было колечко: там, под камушком, цианистый калий.
Она взмахнула рукой, и зеленый камушек, блеснув, очертил плавную дугу.
— Не надо об этом проклятом колечке, — попросил Курка.
— Хорошо, — сразу согласилась девочка. — Раз ночью почудилось, будто теплом веет — не от лошадки, а с улицы. Я подкралась к выходу, вынула засов и стала открывать ворота. Они скрипели целый век — тонко, страшно. Ворота приоткрылись, и я увидела звездочку. Высунула голову, на лицо брызнуло дождем, капли тяжелые, крупные. Я поняла — уже весна. Звездочка то проваливалась — как в трясину, — то взлетала.
Девочка замолкла, слышалось ее частое, усталое дыхание.
— Спишь? — тихо спросил Курка.
— Как-то раз я стояла под дождиком у ворот, долго, — продолжала девочка. — И лошадка моя забеспокоилась, заржала — позвала. Светало, и вдруг я увидела лес, как будто он рядом. И дорогу увидела. Подумала; пройдет по дороге злой человек — и все, я пропала. Стала закрывать ворота. Они скрипят, скрипят… Закрыла наконец ворота на засов, погладила лошадку и забралась в схрон.
Когда девочка замолкала, становились слышны сонные дыхания Шмуклика и тех, кто спал в соседней комнате.
— Перед сараем в огороде хозяин посадил коноплю. Она выросла — прямо лес, густой, темно-зеленый. Я и перебралась в коноплю, жила там все лето. Ползала среди стеблей осторожно, чтобы не повредить. Трогала их, ласкала, разговаривала с ними. А они тянулись и тянулись вверх. Проснешься ночью — они стоят, как стража, шелестят.