Он выслушал меня до конца не перебивая и, помолчав, продолжая все так же внимательно рассматривать сад, сообщил мне некоторые ценные сведения.
Оказалось, что ручей в крутых берегах вовсе не глубок, как должно представляться человеку, плохо проникающему в суть явлений: тропинка с мокрыми следами на правом и левом берегах свидетельствует о том, что можно перейти ручей вброд. А на секторах с цветными горошинами уже в глубокой древности неизвестная заботливая рука микроскопическими цифрами изобразила искомые числа.
Он сообщил мне ответы на все немногочисленные вопросы, которые из года в год задают испытуемым для определения их дарований, а потом вытащил из кармана небрежно скомканный листок, вырванный из учебника, где были напечатаны рекомендуемые педологами сочетания слов; в трудный момент, украдкой заглянув в этот листок, можно убедиться, что за словом «таракан» обязательно следуют «часы», а за словом «листопад» — «борода».
Он сообщил мне эти сведения, которые передавались у посетителей диспансера от одного поколения потребителей морковного чая к другому, и с безразличной щедростью сильного и уверенного в себе человека подарил листок, являющийся в некотором роде спасательным кругом.
На дворе светило солнце, и снег начинал таять. Синицы охорашивались, топорща перышки, ветки еле заметно шевелились, как в глубоком сне. Странное чувство овладевало мной. Оно включало ощущение благодарности, избавления от опасности и вместе с тем некоторой пустоты в сердце.
Я побежал отыскивать Альку, но она уже начала обход, и моя помощь запоздала.
Я прошел в свою очередь через все кабинеты, как проходит усеянный рифами пролив корабль, израненный прежними столкновениями с этими рифами и впервые ведомый опытной рукой лоцмана.
В кабинетах люди с шелестяще-тихими голосами смотрели на меня острыми, не то фанатичными, не то равнодушными глазами; они перешептывались, склоняя друг к другу головы и просматривая карточки предыдущих лет, в которых рисовалась безрадостная картина моего психоневрологического развития, а потом, помедлив, но без колебаний, не свойственных им, молчаливо вносили новые пометки.
Только один очень молодой педагог, промокательной бумагой впитывая соскользнувшую с пера каплю чернил, сказал, адресуясь к пожилому коллеге:
— Это бывает, что у мальчиков в переломном возрасте случаются взрывы умственной активности, подобные протуберанцам на солнце.
Фраза изобиловала красивыми словами, поэтому она запомнилась дословно.
Пожилой коллега не отозвался и укоризненно поглядел на кляксу, соскользнувшую с пера молодого товарища.
Усталый, я вышел из последнего кабинета, выпил в тихой столовой, за длинным столом, покрытым серой клеенкой, положенную кружку тепловатого чая и облегченно вздохнул, очутившись наконец в саду.
Был полдень, ручьи уже не замерзали, и в них хозяйничали птицы; снег стал пористым и напоминал перестоявшееся тесто, оседающее в квашне. Как и все другие, я осторожно раскрыл свой конверт и, узнав, что я уже не отличаюсь от других ребят, так же осторожно заклеил его. Я не испытывал ни угрызений совести, ни радости, а странное чувство разочарования, потери чего-то малопонятного, но важного.
Алька Мансурова, по-прежнему «малоодаренная», шагала рядом, сдернув платок с круглой, коротко остриженной головы, и улыбалась чему-то: может быть, солнцу, которое грело по-весеннему, болтовне синиц, суетливой беготне воробьев, спокойствию, которое царило в ее неунывающем сердце. Я немного завидовал ей.
В пользу голодающих
В комнате накурено, шумно и, несмотря на тесноту, все время появляются новые группки ребят; они разбиваются на пары, пристраиваясь к длинной очереди.
— Товарищи! — встречает вошедших секретарь райкома комсомола Костя Ерохин. — В Поволжье голод! Райком призывает вас собирать в пользу голодающих так, как выполняют боевой приказ. Поясняйте терпеливо, огненным словом поясняйте, что деньги — это хлеб, а хлеб — жизнь.
Голос у Ерохина охрипший, глаза усталые, но твердые и решительные. С плаката Компомгола, подтверждая каждое слово секретаря, смотрит женщина с окаменевшим от горя лицом. За нею выжженная, изрезанная трещинами степь.
— Поясняйте, какое горе у республики, — говорит Ерохин.
Мы с Мотькой знаем, что отца и мать Кости — красных партизан — убили, что сам он чудом спасся. Убежал и воевал в красногвардейском отряде. Вот какой это человек!
На столе жестяные кружки, пачки лозунгов и отчетные талоны из толстой зеленой бумаги; сколько положат денег в кружку, на столько надо оторвать талонов и отдать жертвователю.
Всем имуществом распоряжаются две девушки — одна высокая и строгая, другая медлительная с добрым и широким веснушчатым лицом. В руках у девушек бронзовые печати и закоптелые бруски сургуча. Получив запечатанную кружку и расписавшись, сборщики протискиваются к выходу.
Им хорошо, а что будет с нами? Доктор говорил вчера, что мы с Мотькой плохо растем оттого, что в пище не хватает солей кальция и еще чего-то. Но Ерохин ведь не знает об этом. Ему все равно: раз мал, значит, маленький! Он уже турнул одну такую пару.
Очередь движется медленно, но все-таки стол близко, и все яснее доносится горячий запах расплавленного сургуча.
Мы подходим к веснушчатой и переглядываемся с Мотькой, что, мол, игра выиграна. На всякий случай мы поднимаемся на носки и вытягиваемся, как можем. Теперь мы ненамного ниже других.
Мы балансируем на кончиках пальцев, едва удерживая равновесие, и изо всех сил вытягиваем шею.
— Чего вы качаетесь? — удивленно поднимая брови, спрашивает девушка.
Она перегнулась через стол и окликнула подругу:
— Люда, они на цыпочках! Ей-богу, на цыпочках! И шипят! Ей-богу, чистые гуси!