Утром сборщикам вместо обеда выдали полфунта хлеба на двоих. Мы делим замерзший ломоть и съедаем до крошки. Теплота разливается по телу. Верно сказал Ерохин: «Хлеб — это жизнь». Кажется, шагу не ступишь, а поел — и забыл об усталости, и в голову приходят смелые мысли.
— В ресторан? — оборачивается Мотька. Зеленые его глаза светятся; это значит, что он решился на все.
Толстая, прямо необъятной ширины шуба поднимается по ступеням к распахнувшейся зеркальной двери. Мы — за ней.
Зал заставлен круглыми столиками. Они отражаются в паркете, в зеркальном потолке и зеркальных стенах; кажется, что и сверху, и снизу, со всех сторон — еще и еще залы с рядами столиков.
Официант в черном фраке, с подносом на вытянутой руке, птицей, едва касаясь носками пола, несется мимо, ловко наклоняясь на повороте; тогда виден улыбающийся поросенок на подносе, селедка с зеленью петрушки во рту, бутылка с серебряным горлышком, икра в крохотном, словно игрушечном, ведерке со льдом.
Официант выпрямляется, и поднос уплывает.
Под потолком качается люстра с разноцветными подвесками. На круглой сцене, покрытой пушистым зеленым ковром, стоит маленькая женщина в странной короткой юбочке из перьев и, прижимая руки к груди, поет:
Голос ее едва доносится сквозь лязганье вилок, звон стекла, топот ног.
жалобно выводит женщина в юбочке из перьев.
— Просто буржуйка! Ишь ты, «несчастная»! — бормочет Мотька.
протягивая руки вперед, просит певица.
— «Пожалей»! — не может успокоиться Мотька. — Шалавых нет — жалеть. Тут все буржуи? — оглядываясь по сторонам, еще тише спрашивает он.
— Не знаю…
— Все! — после секундного раздумья решает Мотька. — Смотри за кружкой, как бы не срезали!..
Мы пробираемся между столиками. Оборвав песню, певица спускается по ступенькам сцены, вытаскивает из-за корсажа стотысячную бумажку и кладет в кружку.
— Ты что? Ты буржуйка? — в упор спрашивает Мотька.
Певица смотрит на него серыми серьезными глазами, отрицательно качая головой.
— Честное комсомольское?
— С чего ты взял? — улыбается певица. — Какая я нэпманша? Актриса — это совсем другое дело. А песня… Так разве в песнях только правда?..
— И здоровые же у тебя куры, — заминая неприятный разговор, говорит Мотька, показывая на юбочку из белых перьев. — Я таких не видел.
— Это страусы, — отзывается певица.
Она поднимается на сцену и, положив руку на плечо баянисту, чтобы тот перестал играть, шагнув к самому краю зеленого ковра, громко говорит;
— Давайте подумаем о тяжелом! Там ведь столько людей без крошки хлеба, на краю гибели!..
Становится тихо. Верно, это и есть «огненные слова».
Теперь нас останавливают почти у каждого столика и кладут что-нибудь в кружку.
— Эй, мальцы! — откуда-то из дальнего угла окликает пьяный голос.
— М-мальцы! Ж-жива!
Баянист растягивает мехи, начиная стремительную танцевальную мелодию. Танцующие пары заполняют проходы.
Мы проталкиваемся между быстро кружащимися шелковыми платьями, синими, серыми и черными пиджаками к крайнему столику, откуда вновь и вновь раздается окрик:
— М-мальчики, сюда!