Я задумался и почти не замечаю, как в клубе собираются коммунары, избираются президиум и исполком.
И я промечтал бы еще долго, но меня пробуждает короткое слово «клук».
— Надо избрать клук, — напоминает председатель.
Клук… Это слово переводится просто — «клубная комиссия». Самая незначительная из всех комиссий, какие существуют на свете. После каждых выборов новые члены клука собираются на чердаке, около прямострунного рояля с разбитой крышкой. Кто-нибудь говорит, что хорошо бы перетащить рояль вниз, а другой — что прежде надо разыскать настройщика.
Но он очень тяжел, древний, разбитый рояль, и струны у него порваны. И если ты получаешь в день четверть фунта хлеба, страшно даже подумать, что придется нести такую махину с пятого этажа.
Члены клука собираются еще и еще раз, потом им становится скучно смотреть друг на друга, и они больше не устраивают заседаний. А рояль продолжает коротать одинокую старость на заваленном хламом чердаке, так что только мыши ночью будят его, пробегая по струнам.
Вот что такое клук.
— Надо избрать клук, — повторяет председатель.
И в эту секунду я понимаю, чего мне недостает, чтобы стать счастливым. Только одно, неисполнимое и поэтому во сто раз более желанное: мне страшно хочется быть избранным в клук.
Я представляю себе, как ночью в одиночку несу рояль. Нет, одному мне, конечно, не справиться. Но Лобан с Мотькой помогут. Ночью настройщик налаживает инструмент, и утром все просыпаются оттого, что из клуба звучит и разносится по коммуне необыкновенная музыка. А после уроков Ольга Спиридоновна долго советуется со мной, как лучше организовать работу драматического или, еще лучше, оперного кружка. Главная роль в опере поручается Лиде. А я дирижирую и раздаю билеты, причем Фунтику отводится место в последнем ряду.
Или в первом — пускай всем будет хорошо в такой день.
А собрание идет своим чередом. Уже кандидатами в клук намечены признанные активисты: Ласька, Аршанница, Фунт и еще несколько человек. Вот сейчас председатель закроет список.
Лида поднимается с места и называет мое имя.
Видно, когда очень сильно желаешь чего-либо, твое желание само собой проникает в чужие головы.
Председатель зачитывает список. И начинаются самоотводы. Вначале говорит Аршанница округлыми, важными фразами. Он очень перегружен… Он не может взвалить на плечи эту новую ответственность… Он член исполкома, староста артели и уже избран в три комиссии… Ласька тоже перегружен и тоже не может взвалить на свои плечи… И Фунтик, и Вовка Васильницкий…
Так выступают все кандидаты. Наконец председатель спрашивает, нет ли самоотвода у меня.
Я поднимаюсь, бледный от волнения. Мне хочется сказать: «Вот увидите, как я буду работать: честно и хорошо». Но вместо этого, сам не зная зачем, я повторяю все, что говорили другие.
Меня слушают равнодушно, и собрание единогласно признает самоотвод уважительным. А я понимаю одно: я сам уничтожил свое счастье.
В клук избираются другие. Когда собрание кончается, я, опередив членов комиссии, забираюсь на чердак и прячусь в пыльном шкафу. Я слышу, как кто-то говорит, что надо бы перетащить рояль вниз и найти настройщика. Остальные вздыхают, потому что рояль очень тяжелый.
Чердак пустеет. Я вылезаю из шкафа и вижу пятна от пальцев, черные блестящие пятна на запыленной крышке. Вижу, как мышь бежит по толстой басовой струне.
Сейчас уже вечер. Сейчас я бы позвал Лобана и Мотьку, и мы снесли бы рояль вниз. Пришел бы настройщик, и мы бы с ним пробовали одну клавишу за другой. Работали бы всю ночь, чтобы завтра совершенно неожиданно зазвучала музыка.
Но этого не будет…
Мышь снова вскакивает на толстую струну и смотрит с удивлением и состраданием.
Гипнотизер
Пантелеймон Николаевич зовет завхоза коммуны не по имени-отчеству, а старой его партийной кличкой — Август, ведь они семь лет были вместе на каторге.
У Августа круглая, совершенно голая, и зимой и летом темная от загара голова, крупный нос, твердо сжатые губы; глаза под выгоревшими бровями глядят строго, даже сердито.
Но они только кажутся такими.
О себе Август говорит:
— Вся моя жизнь — это цифры и счета. Трудно придется мне, когда коммунизм победит окончательно и с деньгами покончит раз и навсегда. Одно утешение — Ротшильду с Пирпонтом Морганом будет еще хуже.
Канцелярия — владения Августа — зимой погружается в ледяной холод. Если притронуться к печке-«буржуйке», пальцы примерзают к красноватой от ржавчины жести, диван покрыт инеем, и каждый, кто заходит в канцелярию, старается скорее кончить дело и убежать. Только Август сидит как ни в чем не бывало и пишет, по мере надобности перочинным ножиком пробивая лед в чернильнице.