Снег падает не переставая. Проснешься среди ночи, подойдешь к окну, и если долго дышать, оттает круглый островок на стекле. Тогда видны звезды, а под ними — ели, удерживающие в мохнатых лапах пушистые хлопья снега. Постепенно стекло снова покрывается пленкой, она становится все толще, деревья расплываются, сад отодвигается дальше и дальше.
…Задремав, я касаюсь лбом холодного стекла и снова раскрываю глаза. Совсем затянуло продышенный кружок. Впрочем, смотреть все равно интересно. От звезд и луны сверкает лед на стекле. На подушку, на пол, на лица спящих ложатся разноцветные блики.
Хорошо просыпаться в такой час! Ты один, никто не мешает думать. Но ты не чувствуешь одиночества — рядом ребята.
Я сижу на койке, закутавшись в одеяло, сплю и не сплю. Мне представляется, что с двадцатого года прошли миллионы лет. Солнце на небе багровое, негреющее. Давно вымерзли все сады, какие только были на свете, и все леса. Люди ходят по ледяной земле, втягивая головы в воротники шинелей и шуб, но и шубы не греют,
А на окраине города огромные зеркала поворачиваются вслед за солнцем. Они ловят последнее тепло и собирают его в солнечные элеваторы, похожие на яйца сказочных птиц. Весь город окружают эти теплохранилища. Они лежат на замерзшей земле. Трубы тянутся от солнечных элеваторов к главному теплохранилищу — железному дому без окон и дверей.
А однажды поутру солнце не поднимается. Воцаряется беспросветная ледяная ночь. Горожане по подземным сходам спешат к главному теплохранилищу. Там тусклые лампы светятся у потолка. Люди жмутся друг к другу, но и это не спасает от холода. А главный ученый стоит у мраморного щита с медным рубильником.
Может быть, это выдумка и нет никакого тепла в солнечных элеваторах? Тогда все замерзнут.
Главный ученый поворачивает рубильник. И вот теплый воздух плывет в самые дальние уголки зала, как у нас в коммуне, когда привозят дрова.
…Мы с Фунтиком ходим по саду — от дома к ели и обратно. Головы покрыты одной на двоих курткой, и приходится прижиматься теснее, щека к щеке, но зато нам тепло. Фунту давно пора домой. Аршаннице вечером выступать с докладом о международном положении, а кто, кроме Фунтика, знает затаенные мысли Ллойд-Джорджа, интриги Франции и положение в Африке? Вероятно, Аршанница мечется по коридорам, не зовет, а рычит: «Куда запропастилась эта шпана?»
Но Фунт не уходит. Мы уже протоптали тропинку от дома к ели. Только куртка, покрывающая наши головы, виднеется над краем снежного коридора.
— А дальше что? — спрашивает Фунт.
— …Тепло, — продолжаю я. — Оттого что все так страшно боялись и так устали, хочется спать. А один мальчик, даже не мальчик, а паренек Витальо Сазанье, говорит: «Товарищи! Засыпать нельзя. Тепла хватит ненадолго. Мы тут погибнем. Надо сейчас же рыть траншею к вулкану и через кратер уйти в глубь земли. Там тепло и можно жить. Сейчас же, пока есть еще силы и время…»
В этот момент Аршанница, как коршун, налетает сверху. Он сдергивает куртку и обнаруживает под ней наши дрожащие, прижавшиеся друг к другу фигуры. Мы пытаемся бежать, но поздно. Мстительная рука швыряет нас в снег. Потом поднимает Фунта и тащит за собой.
Одному в саду скучно, и я тоже бреду домой. По правде говоря, надо браться за дело. Скоро привезут дрова, и как только здание немного оттает, начнутся занятия, а первый урок — литература. Ольга Спиридоновна просила каждого написать сочинение на вольную тему.
Может быть, записать то, что я рассказывал Фунту?.. Я сажусь к столу, но руки замерзли и не слушаются. Откладываю перо и принимаюсь бродить по коридорам, заглядывая в открытые двери. Внизу, в клубе, сидит Лида Быковская, очень старательная девочка с беленькими, на удивление аккуратно заплетенными косичками. На коленях у Лиды маленькая подушка. Иногда она прячет руки под подушку и, отогревшись, продолжает писать, от старательности высунув кончик языка.
«Надо и мне браться за дело», — с тоской повторяю я себе, но ноги по собственной воле движутся вниз, в кухню. Тут сейчас самый лучший час. Кончился ужин, но печка еще не остыла. Артель, дежурившая по столовой, — «распределение» — собралась вокруг котла из-под каши. Дверь заперта, но я стучусь, и мне открывают.
Нет ничего вкуснее, чем розовая корка пшенной каши, оставшаяся на стенках котла. Староста срезает ее ножом, она длинными змеями падает на дно, и каждый ест вдоволь.
— Можно? — робко спрашиваю я.
— Только расскажи что-нибудь, — разрешает староста артели.
И я рассказываю ту же самую историю.
— Все глубже по узкому жерлу вулкана опускаются люди. Теплее становится от подземного огня. И вот перед глазами открылась пещера со светящимися стенами. «Мы спасены!» — воскликнул Витальо Сазанье.
Легко и гладко течет повествованье, заедаемое пшенной коркой. И чудесная мысль неожиданно приходит в голову: зачем писать, мучиться? Возьму с чердака пачку исписанной бумаги — ее там сколько угодно, — буду переворачивать листки и рассказывать, а все подумают, будто я читаю.
Вет наконец привезли дрова. Растаял лед в аквариуме, золотая рыбка ожила, ударила хвостом и метнулась к стеклянной стенке. Звонок сзывает на урок. Я иду вместе со всеми, но мне невесело. Ольга Спиридоновна уже в литературном кабинете. Ее круглые, веселые и насмешливые глаза глядят прямо в душу.
Первой читает Лида, моя очередь за ней. Лидино сочинение называется «Четыре времени года». Вначале бывает весна, и прилетают ласточки; потом лето, и все работают на полях, золотая осень — тогда собирают урожай; красавица зима — дети надевают коньки и спешат на каток.
«Красавица зима» — ах, какая все это чепуха! Мне представляется Москва, какой я видел ее в ночь побега из Института благородных девиц. Стоят трамваи, примерзшие к рельсам, горят дымные костры, дует ледяной ветер, обмораживая лицо, трудно дышать…
— Ты заснул?! — окликает Ольга Спиридоновна. — Читай, мы слушаем!
Сердце бьется так часто и сильно, что даже больно. Листки лежат на столе передо мной, но все слова исчезли. Только круглые, всезнающие глаза сверкают впереди. Надо, во что бы то ни стало надо сейчас же представить себе, будто рядом один Фунтик, а кругом безлюдный сад.
Я набираю воздух в грудь и начинаю:
— Это, значит, было, значит, после того, значит, когда солнце, значит…
— Подожди! — перебивает Ольга Спиридоновна. — Что это у тебя через каждое слово «значит»? Не волнуйся и читай, как написано!