Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Начало: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я кивнул и послушно пошел назад, недоуменно размышляя на ходу. Ценности? Бумага и чернила? Ну, разве что первый том далеко не первого атрибута государственности. И почему он сразу не запер офис? Вернувшись, я прошелся по комнате, чтобы лишний раз убедиться, как бедна ее обстановка. Затем подошел к окну. Мистер Росс с его шевелюрой был виден издалека. Говорю так, потому что он действительно был уже на приличном удалении, так как шел невероятно быстро, почти бежал. И не один, а с каким-то человеком. Они стремительно шагали прочь от нашего здания, но наконец остановились, оживленно что-то обсуждая. У собеседника мистера Росса не было примет, какие позволили бы узнать и запомнить его на таком расстоянии. Издали он представал обычным силуэтом. Я вспомнил, что Холмс перед своим отъездом на юг собирался некоторое время понаблюдать за домом с улицы, чтобы убедиться, что у меня всё гладко. На секунду у меня родилось предположение, что это именно он и что мистер Росс, узнав его, решил закатить ему скандал за вчерашнее мошенничество с шевелюрой. Но я тут же вспомнил, что утром Холмс облачился в мигом полюбившийся ему иссиня-черный парик. Тот самый, что я вчера-таки добыл для него, приведя мистера Шермана своим повторным появлением в состояние обостренного любопытства. Поэтому мистер Росс никак не мог узнать его. Если же Холмс по какой-то причине вдруг оказался бы без своей накладной маскировки (сегодняшнее утро выдалось ветреным), то тогда его узнал бы не только мистер Росс, но и я. С любого расстояния. Оттуда, где они сейчас стояли, в глаза мне бил бы не один сигнальный огонь, а два. Тогда кто же это? И если Холмс неподалеку, сумел ли он рассмотреть незнакомца?

Парочка простояла так минут десять. Мне уже порядком надоело без особой пользы пялиться на них, и я стал подумывать, как бы спуститься и попробовать незаметно подобраться к ним поближе, когда наконец они расстались. Человек удалился в ту же сторону, а мистер Росс двинулся назад. Пока он приближался к зданию, в голове моей появилась нехорошая мысль, что меня надули. У меня отменное зрение. Вряд ли мистер Росс имеет более зоркие глаза. Узнать столь неприметную личность издалека он не мог, значит, этот человек стоял значительно ближе и мистер Росс специально увел собеседника подальше, чтобы я не сумел его рассмотреть. И как ловко он это проделал! Если бы он вышел, оставив меня здесь, я бы подошел к окну и увидел то, что увидел он. Вывести меня на улицу означало бы то же самое: незнакомцу просто негде было спрятаться от моего зоркого и внимательного к малейшей мелочи взгляда. Хитрец мистер Росс нашел единственный выход, заставив меня бегать по лестнице и выиграв тем самым время.

– Прошу меня простить за ожидание. – Мистер Росс влетел в комнату, и, несмотря на то что его шустрые телодвижения создавали впечатление легкости и добродушия, я заметил, что лицо его как-то посуровело.

Тем не менее он принес хорошие новости.

– Мистер Уилсон, как вы знаете, до возвращения вашего брата осталось два дня. На этот срок мы, пожалуй, готовы рискнуть предоставить вам место, но не более. И учтите! Работы много. Если вы думаете, что такие деньги даются здесь чуть ли не даром, я вас разочарую. Мы выбиваемся из графика. Только-только приступили к букве «Б», а теперь, после вчерашнего, отставание только возрастет, потому что всё, что переписал тот негодяй, следует уничтожить и заново переписать уже незагрязненной дурными помыслами рукой. Ужасно, конечно, но ничего не поделаешь. Не теряйте времени, садитесь за стол.

Он показал мне, откуда требуется начать, и вышел. Я с усердием взялся за дело, но после первого часа, проведенного в бешеном темпе, почувствовал, как сильно с непривычки устала рука. Чтобы дать ей отдых, да и размяться заодно, я встал и прошелся по комнате. Затем подошел к шкафу и отворил стеклянную створку. Внутри на полке лежали стопки исписанной бумаги. Это были плоды работы, проделанной моими предшественниками. Холмс успел исписать десять листов. Мысленно я извинился перед ним за сегодняшнее, успокаивая себя тем, что иногда предательство напарника идет только на пользу делу и что иного способа втереться в доверие своего нового босса у меня не было. Я подумал не без гордости, что, если сумею выдержать взятый темп, достижение Холмса будет мною существенно превзойдено.

Но когда я увидел, что оставил после себя Джабез Уилсон, меня охватило глубочайшее недоумение. Конечно, я не забыл скептический отзыв Холмса насчет версии о зашифрованных текстах, но втайне надеялся, что сюрпризы в этой области еще возможны. Особенно после того, с какой похвалой отозвался о нашем клиенте мистер Росс. Талант, каких единицы, бесценный дар! Но сюрпризом оказалось только то, что Холмс высказался о способностях своего предшественника чересчур тактично. Если бы после мистера Уилсона взялась писать курица, ее бы непременно обвинили в чрезмерной куртуазности почерка, пошлом украшательстве, совершенно излишних вензелях и завитках. Я был вынужден попрощаться с версией, что так приглянулась мне. Недобитые якобиты явно отпадали, ибо помощь такого исполнителя их только добила бы окончательно. Нет. Здесь явно что-то другое, но что?

Пребывая в полной растерянности от таких находок, я вернулся за стол и продолжил писать. Скорость моя упала. И не только оттого, что рука, не отдохнув толком, быстро вновь заныла. В голову лезли всякие мысли. Ну и местечко! Точно, чокнутые. Но безобидные ли? Тишина действовала угнетающе. То ли под ее воздействием, то ли еще отчего, но в какой-то момент мне даже показалось, что за мной наблюдают. Нет, не показалось. Я точно ощущал чье-то присутствие за дверью, какую-то возню и скрип пола в коридоре. Возможно, за мной подглядывали в замочную скважину. Но зачем им это? Проверяют, как я себя веду? Мне стало неприятно от осознания, что я выставлен напоказ, словно в витрине магазина. А еще оттого, что лицом, позой и всем поведением помимо воли я вдруг принялся старательно выражать то усердие, с каким выполнял порученную работу. Будучи изначально искренним, теперь оно сделалось показным, и эта нарочитость, к которой я сам себя принудил, вызвала во мне острое ощущение самоунижения. С чувством, близким к отвращению, я отмечал в себе целую волну внешних признаков, провоцирующих моих тайных наблюдателей выдать себя переполняющим их восторгом. Мне уже представлялось недостаточным просто сидеть за столом, и я стелился над ним в самом смиренном склонении, высунув кончик языка из приоткрытого рта, как лучший ученик класса. Мое обращение с предметами сделалось преувеличенно осторожным, а с энциклопедией – даже заискивающе почтительным. Я понимал, что это глупо, но ничего не мог с собой поделать. Едва только мой взгляд возвращался к раскрытой на нужном месте великой книге, глаза сами собой наполнялись благоговейными слезами, и я принимался восхищенным шепотом перечитывать абзац о бакенбардах. Постепенно мое чувственное отношение перенеслось и на остальные принадлежности. Уверен, никто и никогда еще с такой любовью не окунал перо в чернильницу и не разглаживал так нежно и заботливо обыкновенную писчую бумагу. Да что там! Я кивал сам себе, удовлетворенно хмыкал, сладко улыбался, хлопал в ладоши – в общем, всячески демонстрировал, что не в силах сдержать распирающее меня наслаждение, знакомое лишь тем, кому посчастливилось обрести призвание всей жизни. Если вначале, запоминая очередной кусок текста, который предстояло переписать, я ограничивался тем, что бубнил его себе под нос, то теперь я его громко и торжественно декламировал, подчеркивая с выражением осознаваемой ответственности каждое слово.

Но ответом на все мои знаки по-прежнему была тишина. Некто за дверью так и не вышел ко мне, не счел нужным выразить признательность, хотя я сделал всё, чтобы растрогать его до глубины души. Бесчувственный, он продолжал всё так же бесстрастно разглядывать меня, и я, пристыженный этим холодным равнодушием исследователя лягушек, оставил наконец свои глупости.

По моей спине прошел холодок. Что ему нужно? Есть ли здесь, на этаже, еще люди? Не рыжие, а нормальные, потому что тех я начинал уже опасаться не на шутку. Вдруг я прошел совсем близко от разгадки и вот-вот пойму это, а они уже поняли, что я еще не… Не берусь судить о справедливости своих подозрений. Возможно, тому способствовал недостаток освещения. Погода портилась, и в комнате стало как-то мрачновато. Я зажег еще свечу и придвинул ее поближе к письму.

Ровно в час дверь распахнулась, и в комнату бодрой походкой вошел мистер Росс. Держа в правой руке какой-то сверток, он подошел к столу, взял в руки один из заполненных листков и молча пробежался глазами. Я ждал какой-нибудь реакции, в душе надеясь, что мистер Росс не сможет сдержать возгласа приятного удивления. Каждое понятие, слово на букву «Б» я прописывал красными чернилами, чтобы отделить от посвященного ему текста, кое-где применял подчеркивания и нарядные рамочки. Хоть такие приемы и отнимали время, зато выглядела моя работа просто восхитительно. Да не сочтут мои слова нескромными, но союз впервые заполучил работника, для которого приобщение к «Британской энциклопедии» стало настоящим праздником, о чем свидетельствовал сам его труд. Но мистер Росс, видимо, не разделял такого мнения. И вообще выглядел человеком, чьи мысли витают где-то вдалеке. Так ничего и не сказав, он взял другой лист, следующий. Наше молчание растянулось минуты на три, и я в который уже раз за этот диковинный день ощутил нереальность происходящего. Наконец он довольно небрежно бросил прочитанное на стол и отрывисто, по-деловому заговорил:

– Дело скверное. Нас торопят, дают понять, что мы не укладываемся в сроки. Придется поработать сверхурочно.

– Насколько?

– До шести. Вы согласны?

Я давно не утруждал так руку, и теперь она буквально отваливалась. Я разминал ее, тряс, прикладывал к холоду оконного стекла. Ничто не помогало, и с каждой минутой я всё жарче мечтал только об одном. Чтобы поскорее наступили долгожданные два часа пополудни. И теперь, когда осталось продержаться всего чуть-чуть, мне предлагают продлить мучения еще на столько же! Но делать нечего, я согласился, лишь поглядев на мистера Росса так, чтобы он угадал в моем взгляде вежливую заинтересованность в прибавке к жалованию за такие издержки. Однако мистер Росс держался отчужденно и смотрел куда-то в сторону.

– Вот и хорошо. Вы, вероятно, не захватили с собой обед?

Рассеянно проследив за моим кивком, будто ответ его не особенно интересовал, он положил на стол сверток и так же сухо продолжил:

– Я принес вам поесть. Копченая рыба, сэндвичи. Надеюсь, вы ничего не имеете против простой еды. Завтра захватите себе что-нибудь по вашему вкусу. – Он поднялся и запахнул свой плащ. – Ну-с, не буду вас задерживать. Перекусите – и за работу.

На Бейкер-стрит я вернулся невероятно измотанный и удрученный. Что это было сегодня? Если бы такое случилось со мной во сне, то я бы сказал, что более глупого, бессмысленного сновидения придумать невозможно. В самом бредовом кошмаре, вызванном лихорадкой, я ни за что не назвал бы мистера Уилсона своим братом, проснувшись при первом приближении такой возможности с криком и в холодном поту. Тогда почему реальность, более суровая и недоверчивая к чудесам, допустила в отношении меня этот идиотский абсурд? Немудрено, что даже Джабез Уилсон в первые дни недоумевал от своей роли, пока не привык, а точнее, пока не получил свой первый заработок. Но меня такой ответ не устраивал. Окончательно сбитый с толку, я уже собирался в грустном уединении проглотить свой ужин и рухнуть в постель, но миссис Хадсон с заговорщицким видом положила передо мною поступившую только что корреспонденцию.

Глава тринадцатая, в которой следствие получает подкрепление

10 августа 1891 г.

Новость о том, что сотрудничество с полицией Сити складывается как-то вяло, суперинтендант Брукс воспринял стоически. В Ярде почти не осталось тех, кто мог бы припомнить случаи, когда попытки объединить усилия двух уважаемых фирм приносили больше пользы, чем вреда. Редкие и давние, они относились к тем временам, когда конкуренция между конторами еще не вытеснила взаимное уважение. Со временем отношения обострились настолько, что возросшую неприязнь уже невозможно было скрыть за дипломатичными комментариями, и газетчики, касаясь ее, не стеснялись в выражениях. Ухудшение взаимопонимания, усугубившиеся трения, ревность и недоверие, перевешивающие здравый смысл, – вот лишь самые сдержанные примеры из них, и, к сожалению, в данном случае мнение прессы не сильно отличалось от действительности.

Поэтому, зная о моей неуступчивости, суперинтендант воздержался от критики и придал мне в помощь инспектора Грегсона. С Тобиасом Грегсоном мы в некотором смысле приятели. Во всяком случае, каждую возможность поработать вместе оба принимаем с равным удовольствием. Тобби один из немногих в СиАйДи[1], кто отнесся к появлению «Скандала в Богемии» почти с восторгом. Он настолько несерьезно воспринимает Холмса, что его отношение к сыщику с Бейкер-стрит не отягчено ни презрением к непроходимому дилетантству, ни возмущением по поводу авантюризма наглого выскочки. Тобби отказывается видеть угрозу с такой незначительной стороны, и напрасно. Миф только рождается на наших глазах, и сейчас пока трудно угадать, до каких размеров он разрастется, но очевидно главное. Это действительно миф, а значит, ему сопутствуют классические признаки этого явления, и основной звучит так: в самое невероятное будет вериться тем охотнее, чем безумнее и нелепее это будет выглядеть. Тобби хохочет над рассказом и подсовывает всем журнал как лакомство, искренне восхищаясь изобретательностью А. К. Дойла, потому что наивно полагает, что шумиха удержится в рамках чисто литературного явления. Он уверен, что реальному Холмсу при всем желании не оправдать надежд обывателя. Мол, у него просто нет ресурсов хоть как-то соответствовать своему персонажу, а я в ответ замечаю, что этого и не нужно вовсе. Механизм запущен, и время покажет, кто из нас прав, но что-то подсказывает мне, что писака Дойл не собирается ограничиться единственной дрянной поделкой.

Так что, когда Грегсон предложил мне еще раз побеседовать с Холмсом, я не нашел, с одной стороны, для этого возражений, а с другой – и особого желания вновь посетить столь неприятное мне общество. Душка Грегсон умеет ладить со всеми, не прибегая к заискиванию или к фальшивому доброжелательству, и иногда мне кажется, что он допускает существование понятия «враг» слишком уж в принципе, наблюдая за воплощениями сего термина и обнаруживая их где-то за пределами собственного мира. В итоге Грегсон отправился на Бейкер-стрит в одиночку, а я провел утро понедельника в Попс-корт, 7, так как застать днем ранее владельца комнат, в одной из которых расположился офис «Союза рыжих», не удалось.

К середине дня в распоряжении следствия была следующая информация. Мистер Мэрриуэзер предоставил обещанный перечень лиц, уволенных из кобургского филиала за означенный период. В нем, помимо Патрика Вирджилла, оказалось еще три имени. Все с лондонскими адресами. Вирджилла и еще одного – некоего Сэмюэла Хиггинса – застать на месте не удалось. Остальные были опрошены и сфотографированы. Никого по предъявленным фотографиям Джабез Уилсон не опознал. По адресу Вирджилла полиция застала его мать и старшую сестру. Ничего насчет его вероятного местонахождения они сообщить не смогли, указав только, что отбившийся от рук сын и брат уже довольно давно проживает отдельно от них.

Офис номер 4 по адресу Попс-корт, 7, два месяца назад снял некто Уильям Моррис, который представился владельцу стряпчим. Адвокат Уилсона (находясь в больнице, процентщик не терял времени даром и обзавелся защитником) откопал то самое объявление в «Морнингкроникл» о конкурсе на вакансию, которое вышло на следующий день четвертого июня, и в свою очередь разместил собственное с просьбой откликнуться тех, кто принимал в нем участие. Несмотря на то что аренда помещения была оплачена до ноября, в офисе после пятницы никто не появлялся. Мистер Моррис не оставил о себе никакой информации. Осмотр офиса и опрос немногих очевидцев не дали ничего существенного. Сержант Пратт со свойственной ему скрупулезностью составил отчет об этом мероприятии, тщательность описания которого вкупе с невозмутимым тоном оставляют далеко позади самую блестящую иронию. Настолько, что я не могу не привести здесь наиболее показательный фрагмент из него:

В качестве вывода из всего перечисленного невозможно не признать, что все достижения понедельника смело можно было бы отнести к категории «топтание на месте». Если бы не Грегсон. Подвижка случилась во второй половине дня, когда Тобби вернулся с Бейкер-стрит. Мало сказать, что вернулся не с пустыми руками. Приходится признать, что он обскакал меня, доказав на деле, как пагубно сказывается предубеждение. Не в первый раз уже я даю маху именно с Холмсом. И всё от неприязни, которая мешает мне толком его воспринимать, и всякий раз это приводит к какому-нибудь упущению, что порождает во мне еще большее раздражение, закладывая камень в основу следующей ошибки. Одним словом, замкнутый круг, с чем я начинаю понемногу смиряться. Поэтому неважно, подсознательно ли или вполне осознанно, но, отпуская Грегсона на Бейкер-стрит, я ожидал чего-то подобного.

Следует отдать должное Тобби, он не побежал с новостями прямо к Бруксу, как это сделал бы жалкий карьерист Джонс (речь, видимо, идет об инспекторе Этелни Джонсе, который фигурирует в нескольких произведениях Конан Дойла, например в повести «Знак четырех». – Примеч. ред. газеты «Финчли-ньюс»), стремящийся использовать любую оплошность коллеги, дабы в глазах начальства выгодно оттенить ею свою готовность услужить в любую секунду. Он вообще не поехал на набережную Виктории. В числе наших общих с ним черт имеется и стремление поменьше бывать на глазах у начальства. Детектив, проводящий много времени в департаменте, рискует предстать или бездельником, или излишним теоретиком, распутывающим преступление, как Холмс, по большей части не выходя из кабинета. Так что офис «Союза рыжих» на это время сделался чем-то вроде нашего штаба. К чести Пратта, он не дошел до пересчета папирос в обнаруженной в шкафу коробке, ограничившись определением «начатая», и мы взялись обсуждать добытые Грегсоном сведения, проявив к понятию «corpus delicti» несколько вольное отношение.

Холмс повторил ему то же, что и мне, но Тобби показалось подозрительным то, что после первого же дня, проведенного в Попс-корт, Холмс был вынужден перепоручить дело доктору Уотсону, так как получил новый заказ. То есть заказ поступил вечером во вторник, а уже в среду утром, когда доктор сменил Холмса и тем самым оставил наблюдение за домом Уилсона, на займодавца было совершено нападение. Грегсон из-за близости по времени связал одно с другим и сделал из этого вывод, который напрашивался своей простотой и естественностью: заказ поступил неспроста.

– Тогда-то я и подумал, а не отвлекли ли таким способом Холмса? – заключил Тобби, затягиваясь папиросой. – Поманили выгодной работой, чтобы он оставил дело Уилсона.

[1] Criminal Investigation Department – отдел уголовного розыска. – Примеч. авт. Е. Бочковского.