Ответ всегда «да».
Я наблюдаю за ней, но она наблюдает за мной в ответ, мы оба стараемся вести себя сдержанно, но когда дело доходит до Милы Морган, в ней нет ни черта сдержанного. Мы стали созвучны движениям друг друга до такой степени, что нам больше не нужно натянутое общение. Я могу просто посмотреть в ее сторону, и она знает, о чем я думаю. То же самое утром, она знает, что после того, как я что-нибудь поем и выпью кофе, остается примерно три минуты до того, как я выйду за дверь, и она всегда старается опередить меня запрыгнув на снегоход, чтобы самой сесть за руль.
В этом нет сомнений. Ей здесь нравится. Она обрела покой, и все же я ненавижу то, что, несмотря на то, насколько мы близки, мы все еще так далеко. Мне нужно обнять ее, нужно почувствовать ее губы на своих, нужно услышать, как она шепчет, что любит меня, но больше всего мне нужно попробовать ее на вкус.
Покончив с ужином, я начинаю убирать со стола, и как только Мила собирается встать, мой отец накрывает ее руку своей, удерживая на месте.
— Как ты, дорогая? — спрашивает он, заглядывая ей в глаза в поисках правды, навык, в котором он всегда был так хорош.
Она улыбается, и я занимаюсь своими делами, убираю со стола, делая все возможное, чтобы подслушать их разговор.
— Я счастлива, — говорит она ему. — По-настоящему счастлива.
— Но чего-то не хватает, — говорит он. — Я чувствую это в тебе. Твое сердце все еще болит.
Мила оглядывается на меня, ее взгляд встречается с моим, и я даже не утруждаю себя притворяться, что не слушаю.
— Так и есть, — соглашается она, ее слова разрывают меня на части, когда она отводит наш пристальный взгляд и поворачивается обратно к моему отцу. — Не поймите меня неправильно, я люблю вашего сына, и я хотела бы каким-то образом просто оставить все позади, но не могу избавиться от чувства, что меня втянули в это обманом. Да, я просила об этом, но у меня не было всей информации. У меня не было шанса попрощаться с жизнью, которую я построила для себя, и, несмотря на то, насколько я счастлива здесь, с Ником, я все еще скучаю по той жизни, которая у меня была. Я выросла в Нью-Йорке. Это место, где похоронены мои родители, где я стала той женщиной, которой я есть. Я чувствую, что оплакиваю часть себя.
Я низко втягиваю голову в плечи, не осознавая, насколько глубоко она это переживает. Это намного больше, чем я себе представлял. Я никогда не задумывался о ее привязанности к этому месту. Я просто предположил, что она была готова уйти, потому что ненавидела свою работу и была одинока. Она была сломанной версией самой себя, и хотя эта ее часть исправлена, я боюсь, что все, что я сделал, — это сломал другую часть, которую я не имел права ломать.
— Я понимаю, — говорит ей мой отец. — Жизнь… непостоянна. Она преподносит нам сюрпризы, к которым иногда мы не совсем готовы. Я думаю, если ты действительно дашь этому месту шанс, по-настоящему откроешь свое сердце Нику, ты поймешь, что это именно то место, которому ты принадлежишь. Ты найдешь здесь свое счастье, как я нашел его с матерью Ника. Что касается тоски по родителям и дому, боюсь, это никогда не изменится, где бы ты ни была в мире, но я могу гарантировать, что со временем тебе станет легче, и однажды ты сможешь с нежностью оглядываться на эти воспоминания.
— Я очень на это надеюсь, — шепчет Мила.
С этими словами мой отец встает из-за стола, подходит к креслу Милы и кладет руку ей на плечо.
— Попробуй найти в себе силы простить Ника. Вы оба заслуживаете всего самого лучшего друг с другом, и, между нами говоря, Ник стал лучше с тех пор, как ты здесь. Его сердце стало светлее, и я не хочу видеть, что с ним произойдёт, если ты решишь вернуться в Нью-Йорк.
Кто бы мог подумать, что мой отец окажется таким хорошим союзником?
Мои родители уходят, и когда Мила заходит на кухню, намереваясь помочь мне убрать, все, что я могу сделать, это подойти к ней и заключить в объятия, наблюдая, как она погружается в их. Ее руки обвиваются вокруг меня, и когда она кладет голову мне на грудь, на нас опускается тишина.
Она долгое время не подпускала меня так близко, и теперь, когда я наконец понимаю, что происходит у нее внутри, что это гораздо больше, чем просто злость из-за того, что я вырубил ее и привез сюда, мне нужно стараться сильнее.
— Прости, Мила, — бормочу я, касаясь губами ее волос. — Я не думал, что это так глубоко. Если бы я знал…
— Не делай этого, — шепчет она. — Не жалей, что привел меня сюда. Я хочу быть здесь. Я хочу быть с тобой в этом месте. Теперь это мой дом. Просто сначала мне нужно кое с чем разобраться. Но твой папа прав. Мне нужно разобраться со своим дерьмом, и чем скорее я смогу это сделать, тем лучше.
Октябрь
Мой член живет своей жизнью. Последние несколько месяцев были гребаной пыткой, и что еще хуже, Мила точно знает, что делает со мной. Очевидно, она заключила с собой какую-то сделку, которую не нарушит в течение этих двенадцати месяцев, и она полна решимости придерживаться ее. Даже если эта сделка была заключена в гневе.
Она больше не злится, но это не значит, что она собирается раздвинуть ноги и позволить мне поступать с ней, как я хочу. Она хочет заставить меня страдать вплоть до Рождества, когда примет окончательное решение остаться или уехать.
Черт. Одна мысль о том, что она уедет, терзает меня, потому что что будет потом? Если она уедет и решит, что не может простить меня за то, что я забрал ее из той жизни, что я должен делать? Будет ли она продолжать желать мне возвращения каждый год? Неужели мы вернемся к тому, как все было, когда я прокрадывался в ее спальню только для того, чтобы посмотреть, как она спит в канун Рождества? Невозможность протянуть руку и прикоснуться к ней уничтожит меня, черт возьми, но не так сильно, как она пытается уничтожить меня прямо сейчас.
Я слушаю ее сладкие стоны, доносящиеся из моей спальни, стоны, которые я узнал бы где угодно. Она шепчет мое имя, прекрасно зная, что я все слышу. Она даже не потрудилась закрыть дверь, потому что не собирается скрывать это от меня. Ее намерения ясны — она хочет выебать мне мозг. Она хочет свести меня с ума от желания, и это больше, чем работа. Черт возьми, только на этой неделе мне пришлось восемь раз дрочить в душе, а сегодня только среда.
— Ник, — снова стонет она, и на этот раз я, блядь, ничего не могу с собой поделать.
Дотягиваясь до единственного шкафа в гостиной, до которого она не может дотянуться, я беру маленький подарок, который приготовил для нее ранее на этой неделе, и направляюсь в спальню, останавливаясь в дверном проеме, прислонившись плечом к раме и просто наблюдая за шоу.
Мила сидит на нашей кровати, прислонившись спиной к изголовью, запрокинув голову и закрыв свои прекрасные глаза. На ней черный комплект нижнего белья, колени подняты, пальцы отодвигают материал стрингов в сторону, пока она теребит свой сладкий клитор. Ее рука блуждает по телу, обхватывая свои полные сиськи, прежде чем прикоснуться к твердому соску, и мой гребаный рот наполняется слюной.
Я напряжен, как гребаная доска, отчаянно желая быть внутри нее, быть тем, кто ласкает ее клитор, быть тем, кто ласкает ртом все ее тело, но сейчас я получаю удовлетворение от простого вдыхания запаха ее сладкого возбуждения в воздухе.
Сам ее вид мог бы поставить богов на колени, и пока я борюсь с желанием броситься к ней и дать то, в чем она так явно нуждается, я довольствуюсь тем, что прочищаю горло. Она медленно открывает глаза, нисколько не испугавшись, что доказывает, что она все это время знала, что я здесь.