— Ты все еще не против, если я поднимусь на крышу?
— Конечно.
В глубине моей груди нарастает новое волнение от осознания того, что у меня все еще есть несколько минут, чтобы удержать эту безумную фантазию — фантазию, в которую никогда не поверит ни один человек на всем земном шаре.
Ник слезает с моей кровати, подтягивая меня за собой, и пока он находит свою одежду и начинает одеваться, все, что я могу сделать, это схватить свой шелковый халат и смотреть, все еще не в силах поверить, что сегодняшняя ночь вообще реальна. Сбросив туфли на каблуках и сменив их на пару тапочек, я поплотнее запахиваю ткань, завязывая узлом на талии.
Ник поправляет брюки и надевает ботинки, прежде чем схватить свое большой красный жакет с моего кресла и натянуть его. Только он не утруждает себя застегиванием ремня. Вместо этого он просто наматывает его на руку и выводит меня из спальни.
Мы пересекаем гостиную, и, прежде чем я успеваю опомниться, Ник берет меня за руку и помогает выбраться по пожарной лестнице.
— Знаешь, — говорю я, когда он вылезает вслед за мной, а затем обязательно закрывает окно, чтобы внутрь не проникал холод. — Каждый год, с тех пор как я была маленькой девочкой, я желала, чтобы ты вернулся.
— Я знаю, — говорит он, начиная подниматься по лестнице к своим северным оленям, которые, без сомнения, ждут так же терпеливо, как и всегда. — Я получил все до единого из них.
— Ты никогда не подводил меня, — размышляю я. — Ты приезжал каждый год.
— Ни за что на свете не пропустил бы это, Мила, — говорит он, останавливаясь на лестнице и наталкиваясь прямо на меня, прижимая к перилам. — Я принадлежал тебе с восьми лет. Не было ни одного года, когда я не хотел бы приехать. Даже если бы ты никогда не пожелала моего возвращения, я бы нашел свой путь сюда.
Мое сердце бешено колотится, но я действительно не знаю, что чувствовать. Он покидает меня, и я должна просто ждать его возвращения. Мое сердце переполнено, но в то же время оно разбивается так, как я никогда не думала, что оно способно.
— Итак, — говорю я, пытаясь унять растущую в груди боль. — Ты жуткий Санта-сталкер, которому нравится трахаться, или ты настоящий мужчина, который просто хотел, чтобы рождественские желания девушки сбылись?
Ник улыбается и снова переплетая свою руку с моей, пока мы поднимаемся по следующему лестничному пролету.
— Две вещи могут быть правдой одновременно.
— Подожди. Что ты имеешь в виду? О каком именно преследовании мы говорим?
— Не задавай вопросов, на которые не хочешь получать ответы, Мила.
Я с трудом сглатываю, задаваясь вопросом, что же он за человек. Он действительно преследует меня? Приходит ли он ко мне чаще, чем я думаю, или это гораздо более зловеще? Одно я знаю наверняка — он прав. Я не должна задавать вопросы, на которые не хочу знать ответы. Я счастлива, живя в своем маленьком иллюзорном пузыре, предполагая, что он какой-то белый рыцарь, который будет появляться каждый сочельник и воплощать в реальность все мои дикие рождественские фантазии.
— Значит, я так понимаю, ты всецело за распространение радости?
— Нет, — смеется он. — Мой старик любит дарить радость. Я? Я предпочитаю раздвигать ноги.
Твою мать.
Дрожь пробегает по моему позвоночнику, когда странная потребность пульсирует внутри. Как я вообще могу быть готова к большему после того, через что он только что заставил меня пройти?
— Да, — говорю я. — И ты, безусловно, делаешь это хорошо.
Ник смеется, и когда мы приближаемся к крыше, он смотрит на меня сверху вниз, его глаза сверкают ярче звезд на небе.
— Ты знаешь песню "Я видел, как мама целовалась с Санта-Клаусом"? — спрашивает он.
Мои брови хмурятся, гадая, к чему, черт возьми, он клонит.
— Да, — медленно произношу я. — Разве это не тот случай, когда ребенок видит свою маму с Сантой, хотя мы все знали, что это всего лишь его отец?
Ник качает головой.
— Э-э-э… Возможно, мне не стоило поднимать этот вопрос.
— О чем, черт возьми, ты говоришь, Николас Клаус? Подожди. Это твоя фамилия? Или Крингл? Как Крис Крингл?
— Это просто Святой Николай. Фамилии нет. Но не называй меня Святым Николаем, это мой отец. Меня зовут просто Ник.