По городам и весям: путешествия в природу: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

После того как в 1750 г. он был в когтях смерти от подагры, он излечился земляникой, он ел ее каждое лето так долго, как она длилась, и так много, сколько мог достать и съесть, посредством чего он не только полностью излечился от подагры, но получил от этого и пользу, большую, чем другие от водолечений, а также победил и цингу, которой страдал каждую весну с молодых лет».　

Во все времена, однако, человек был интереснее и сложнее, чем он о себе думал, и я расскажу о нескольких поступках Карла Линнея, связанных с особенностями его характера.　

Однажды немецкий ботаник Сегезбек, служивший в Петербурге, человек недалекий и неуживчивый, с которым Линней, однако, поддерживал переписку и посылал ему семена, вдруг выступил со злобной критикой взглядов Линнея на половую систему растений, обвинив научные принципы своего учителя в нецеломудрии, безнравственности. Линней не отвечал на критику в печати и даже прокламировал: «Я никогда не возвращал своим противникам стрелы, которые они мне посылали». Не удостоил он ответом и Сегезбека, но послал все-таки в его адрес несколько необыкновенно острых и смертельно ядовитых стрел. Одно из открытых и описанных нм растений, неказистое и неряшливое с виду, покрытое щетинками, за которые цеплялся всякий мусор, было названо им Siegesbechia. Только этого ему показалось мало. В один прекрасный день Сегезбек получил посылку с семенами, среди которых значилось загадочное растение Cuculus ingratus. Сегезбек с нетерпением оживил семя и высадил росток. Когда травка показалась, стало очевидным, что это и есть та самая Siegesbechia, доставленная в Петербург под псевдонимом Cuculus ingratus, что означает «Кукушка неблагодарная».　

А спустя много лет, когда Сегезбек за сварливость и научную несостоятельность уже был отчислен из Петербургской академии и отбыл на родину, Линней добил своего оппонента окончательно. Он оставил потомкам полушутливый список «членов офицерского корпуса Флоры», начав его так: 　

Безжалостно, конечно, однако поделом — история науки подтвердила правоту Линнея, который не мог тогда знать, что сразу же по приезде в Петербург Сегезбек подал в академию доклад со своими возражениями против системы Коперника…　

Издалека и со стороны кажется, что в XVIII веке, не знавшем не только радио и самолетов, но даже паровозов и телефонов, контакты между учеными разных стран были слабыми и случайными. Связи почетного члена Петербургской академии наук Карла Линнея с первыми русскими ботаниками были постоянными, плодотворными и дружескими. Он переписывался с С. Крашенинниковым, знал и высоко ценил работы Ф. Миллера, И. Гмелина, П. Палласа, Г. Стеллера и других, посылал им и получал от них книги, рефераты, гербарии, семена.　

Советский исследователь доктор биологических наук Е. Г. Бобров, которому я благодарно обязан за эти сведения, вскрыл интересные и поучительные подробности стародавних контактов шведской и русской ботанических наук. Когда, например, в 1746 году близ Тобольска умер, возвращаясь из путешествия, Стеллер, Карл Линней забеспокоился о судьбе его последних работ и коллекций. Русский промышленник Григорий Демидов, позаботившийся о сохранности научного наследия Стеллера, послал Линнею дубликаты коллекций с просьбой определить и описать растения. Между прочим, у этого Демидова, живо интересующегося наукой, был под Соликамском ботанический сад, в котором, кроме сибирских и уральских эндемиков, росли кактусы, пальмы, лавры, цитрусовые и кофейные деревья. А в 1760 году он послал в Упсалу трех своих сыновей. Они проходили у Линнея выучку по трем царствам природы, и великий учитель высоко отзывался о способностях юношей. Один из них, Павел Демидов, позднее познакомился с другим выдающимся натуралистом, французом Бюффоном, закончил Геттингенский университет и Фрейбургскую горную академию. Возвратившись в Россию, он стал советником Берг-коллегии, но прославился больше как меценат и коллекционер. Учредил на свои средства так называемый Демидовский лицей, отказал большие деньги на строительство университетов в Киеве и Тобольске. Его последний дар, возросший до ста восьмидесяти тысяч золотых рублей, был употреблен потом на открытие Томского университета. Ценнейшая библиотека Павла Демидова и его обширные коллекции по естественной истории, описанные в трехтомном сочинении 1807 года, были пожертвованы им Московскому университету.　

Из других учеников Карла Линнея должно вспомнить «русско-сибирского дворянина» Александра Карамышева и москвича Матвея Афонина. Первый позже стал членом Российской академии наук и Стокгольмской академии, второй — профессор Московского университета.　

Надо бы заметить, что биологическая наука начиналась с описательной ботаники, а любительское коллекционирование растений было довольно распространено в России. У одного из таких любителей, Прокопия Демидова, двоюродного брата учеников Линнея, содержался в Москве на территории, занятой теперь Нескучным садом и учреждениями Академии наук, богатейший ботанический сад, описанный еще Петром Палласом. В каталоге, изданном в 1786 году владельцем собрания, значились почти четыре с половиной тысячи различных растений — в три с лишним раза больше, чем в саду самого Линнея.　

Карл Линией, будучи страстным собирателем — в Упсале у него росло согласно подробной описи Александра Карамышева 119 сибирских растений, — писал в 1764 году шведу Эрику Лаксману на Алтай, где тогда работал этот член-корреспондент Российской академии наук: 　

Впрочем, кто бы ни укоренил кедры в столице лена Норботтен — швед или русский, — я был уверен в одном: человек этот любил свою родину, понимал природу и чувствовал ее красоту…　

Должен признаться, что в поездку по Швеции я взял с собой две семенные кедровые шишки, привезенные в прошлом году из Сибири, снятые с дерева в кедровнике возле родной моей Тайги. Предполагал, что встречусь тут с лесоводами, подарю им семена кедров, посоветую, как их прорастить, и о кедре расскажу, его орехах. В них ведь жиру до семидесяти процентов, белков в жмыхе в четыре раза больше, чем в пшенице, а само дерево, скажу, красивое, долгоживущее, годится на мебель и карандаши; я, мол, заинтересовал им немецких лесоводов, понимающих толк в деревьях, и даже на священной японской горе Фудзи семь лет назад посадил семь семигодовалых кедров…　

Однако зачем, думал теперь я, дарить семенные шишки в Лулео, где уже есть свои, местные семена? Только вот собирает ли их кто-нибудь? Навряд, потому что за кедрами, замечательно украшающими центр города, ухода, как я заметил, никакого нет. Подстилка вокруг вытоптана, под самым большим и красивым деревом утрамбованный песок, а в могучий ствол его было зачем-то забито множество гвоздей. Должно быть, здешние дети, беря пример со всех отцов и пра- отцов, относятся к этим кедрам как к чему-то вечному — небу, земле или камням. А назавтра в парке, окружающем резиденцию губернатора, я увидел еще один кедр, десятый. Он роскошно цвел под солнцем, и ему было весело в окружении молодых берез. Но как он все же попал сюда в восемнадцатом или в самом начале девятнадцатого века?

Рагнар Лассинанти, энергичный и гостеприимный губернатор Норботтена, — местный, из финской семьи. Знает свои северные края, рассказывает о них интересно, подробно и, кажется, умеет создавать и им и себе популярность. В книгу о Норботтене разрешил поместить свою фотографию — сидит в сауне, финской бане, прикрывшись веником, и смеется. Он любит и понимает шутку. С серьезным видом объясняет, что в Швеции обитают четыре национальности — шведы, финны, саами и… жители долины Луле-эльв, говорящие по-шведски и по-фински. Вручил я ему свою книгу, изданную на финском, он тут же ответил точно таким подарком и, приложив острейшую финку в кожаном чехле, с костяной ручкой, украшенной саамской вязью, сказал:　

— Для самозащиты, на всякий случай. На севере, конечно, не потребуется, гарантирую, но вы же отсюда едете в Стокгольм…　

Губернатор говорит, что еще в шестнадцатом веке шведский король Густав I стремился к Ледовитому океану, чтоб торговать с Северной Русью. Что ж, это интересно. Может, до шведов доходили слухи о новгородских владениях по Белому морю, о богатых вотчинах Марфы Посадницы, о многоотраслевых монастырских хозяйствах Поморья, о сокровищах именитых людей Строгановых, торговавших даже с Китаем? К тем временам, когда шведский дворянин Густав Ваза поднял народное восстание против засилья датчан и стал королем, на Колу и дальше — по Студеному морю — ходили землею и водою русские люди. И еще один любопытный факт узнал я от губернатора: до конца девятнадцатого века, пока не прошла в Лулео железная дорога, часть продовольствия и так называемые колониальные товары завозились сюда из Архангельска, через землю саами.　

Норботтен занимает четверть территории Швеции. Здесь добывается основная часть шведской железной руды, разрабатываются залежи меди и свинца, сосредоточены семнадцать процентов лесных запасов страны, треть гидроэнергии. Лен дает пятнадцать процентов всего экспорта Швеции, располагая лишь тремя с половиной процентами населения.　

— У нас оленей столько же, сколько людей, — серьезно шутит губернатор.　

И еще есть богатства в Норботтене, которые трудно оценить в кронах и процентах, — свободные просторы, чистые, уловистые реки, и уже сейчас сюда приезжают двести тысяч туристов в год.　

О кедрах я не стал спрашивать господина губернатора: мне было бы неудобно, если б он не знал, откуда в Лулео взялись сибирские деревья.

На вместительном прогулочном катере «Стелла Мария» плывем вдоль города, причалов, разгрузочных площадок для руды, мимо государственного металлургического комбината. Сеет мелкий дождик, все вокруг в туманной мари, однако на катере весело: песни, аккордеон, громкий говор, шахматы, сигареты, кофе. На носу катера укреплены большие осиновые ветки, играют на ветру зелено-белесым листом. Наступает традиционный шведский праздник Середины лета, по-нашему Ивана Купалы, и администрация, общественность города пригласили нас на эту прогулку. Может, тут я найду человека, что знает историю кедров? А пока разговариваю с техническим директором металлургического комбината Джоном Олофом Экстрёмом, сдержанным, серьезным человеком.　

— Бывали у нас? — спрашиваю.　

— Никополь, Таганрог, Рустави, — говорит он, и переводчика не надо. — Новолипецк…　

— А на Череповецком заводе?　

Он кивает, поднимает большой палец, и снова переводчика не надо.　

— Трудное хозяйство? — гляжу я на дымы. — Помногу работаете?　

— Иногда часов по пятнадцать не вылазишь с завода. И всегда больше нормы. А как же — чугун, сталь, прокат! Между прочим, вашим специалистам-металлургам тоже достается. Горячий цех…　

По сравнению с Магниткой или, скажем, Кузнецком комбинат в Лулео небольшой: дает в год всего полмиллиона тонн чугуна, столько же стали и до трехсот тысяч тонн проката, в основном для судостроения. Так вот откуда те десятитонные стальные листы-плиты, по которым я ходил на «Гётаверкен»! Комбинат расширяется. На это отпущено полмиллиона крон. Скоро будет построена своя коксовая батарея, и здесь надеются на наш уголь, а пока весь кокс ввозится, в том числе и из Советского Союза.　

— А как насчет дымка?　

— Дымим, как все металлурги на свете, — говорит господин Экстрем, заглядывая в иллюминатор. — Завод строили перед войной, когда газов и дымов так не боялись, но расположили нас хорошо, по розе ветров. Дымы отдувает в сторону от города. Однако ветер все же не запрограммируешь, горожане прижимают нас в последнее время, заставляют шевелиться.