Эйнемида II. Право слабого.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

***

– Нет, нет и нет! Не верю! – опасно размахивая заострённой палкой погонщика верблюдов, Феспей зашагал взад-вперёд перед испуганно вытаращившимися на него актёрами. – Это игра по папирусу, в ней нет жизни! Гермод, ты ведь умираешь от ран, откуда эта выспренность? Может тебя проткнуть копьём, чтобы ты понял, как говорят на смертном одре?

– Прости, Феспей, ничего не могу поделать, – пробасил Гермод, с виду туповатый здоровяк, но на деле прекрасный актёр, знающий на память едва ли не все Сто Великих Произведений. – Сцена смерти у «воителя с ясеневым копьём» играется так. Сложно отвыкнуть.

– Забудь каноны, забудь правила! Мы пишем их заново, здесь и сейчас! Больше жизни, больше! Вы же актёры, так не играйте, живите! Ты не Гермод – ты Мегадевк, ты не Шандар – ты Форина, и это не Нинурта, а Стратинский мыс... Живите! – поэт взмахнул палкой, едва не задев отшатнувшегося Гермода. – Теперь ты, Мелата. Ты играешь «молодую женщину с цветком на подоле», но оплакиваешь умирающего, точно «высокородная дева в пурпурном пеплосе».

– Гермоду ты говоришь не играть по канону, а мне наоборот... – обиженно надула розовые губки Мелата, бойкая черноволосая девушка с подвижным лицом.

– Нужна мера! – Феспей наставительно поднял палец. – Это Форина – благородная возлюбленная. Уроки благопристойности с детства, строгая воспитательница и всё прочее. Ей заламывать руки и падать в обморок пристало, тем более что бабёнка, на самом деле, вздорная – как только Мегадевка угораздило с ней спутаться? А Кретра – служанка, которая, кстати, через пару лет станет гетерой, можно сказать, твой полный двойник, – актёры весело захихикали, не исключая и саму Мелату. – Вот представь, случится самое страшное горе в твоей жизни: я помру – что ты будешь делать?

– Дай подумать… – девушка премило наморщила лобик. – Пожертвую петуха Эйленосу Справедливому и заколю мех вина во избавление от тиранна.

– Мы все тут устроим славную пирушку! – крикнул кто-то под хохот остальных актёров.

– Неблагодарные! – с притворным гневом воскликнул Феспей. – И это вы мне, благодетелю, что вытащил вас из грязи на орхестру и ввёл в священный мир театра! Боги, как велика человеческая низость! Ладно, на сегодня хватит, всё равно больше вас видеть не могу. Завтра чтоб все были здесь с первым лучом солнца, будем повторять сцену битвы. Калимера!

По-приятельски распрощавшись со всеми и особенно горячо расцеловавшись с Мелатой, Феспей остался один. С лёгкой улыбкой на губах он прошёлся вдоль зрительских мест, ласково касаясь кончиками пальцев скамей из красного дерева и мраморных подлокотников. Да, в том театре, где он вперыве представлял трагедию, такого не было. Ни красного дерева, ни мрамора, ни шёлкового покрова, создающего приятную тень – только голый жёсткий камень, сожжённый палящим этелийским солнцем. Маленький сельский театр в какой-то деревушке под Симарном, провинциальные трагические состязания под гордым именем Северных Этелийских Игр. Шестнадцатилетнему Феспею выпал страшный жребий: сам Гастрофен из Симарна, некогда представлявший и в Иоле, и в Эфере, а однажды – вообразить сложно! – в самих Мелитах, где состязался со Схетеем-анфейцем, правда вчистую проиграл. Ко всеобщему удивлению безвестный юноша из Фрины разгромил симарнскую знаменитость, собрав все венки. Отсюда начался взлёт Феспея-разбойника, впрочем, тогда ещё никакого не разбойника, а юного дарования, нового Стратила, любимца всей Этелии. Победа в Исокарах, победа в Эфере, наконец, мечта всякого служителя мелид – акациевый венок в Мелии. Потом ссора с ханжами, ввиду старческого слабоумия, едва ли понимающими, что театр уже превратился в нечто большее, чем празднование в честь Сагвениса. Безумно смелая «Клифена», обвинения в развращении молодёжи, драки сторонников и противников дерзкого поэта... В самый разгар всех этих беспорядков, их зачинщик, неожиданно и для друзей, и для врагов, обнаружился в Нинурте, под крылом царя Нахарабалазара, и не прогадал. Вот он, итог: мрамор, красное дерево, сияющие золотом одежд театроны. Для «Стратинского мыса», на берегу Закара насыпали точную копию места знаменитой битвы, в представлении примут участие настоящие корабли, а среди зрителей будут сразу пятеро царей, не считая всяких там вельмож и полководцев! Скажете, признание варваров ничего не значит? Скажете, выступление в деревушке хлаидских горцев дороже выступления в царском дворце? А разве трагедии Феспея-разбойника не собирают в Эйнемиде полный театрон, стоит кому-то решиться их представить? Разве не считается деревенщиной тот, кто не может процитировать «Клифену» или «Верренов»? Разве Феспею не пишут почитатели со всей Эйнемиды? Благословите боги всех лицемеров и ханжей, что гнали Феспея из своих городов, жгли свитки с его трагедиями, и срывали представления! Этим ослам и невдомёк, что даже самое бездарное произведение, если его запретить, непременно объявят замечательным, а уж если оно и впрямь не чуждо Мелии... Эретерос-серпоносец, даруй долгую жизнь и отменное здоровье всем этим дуракам! Пусть живут сотню лет и смотрят, как их внуки платят по десятку драхм, чтобы посмотреть «Гарпий», как в их собственных полисах на священный праздник представляют «Клифену» и как их сограждане рукоплещут ненавистному «разбойнику». Пусть доживут до того дня, когда Феспей, с туго набитыми архенским золотом сундуками, ступит на землю Иола, и восхищённая толпа понесёт его через весь город до самых ступеней храма Мелии Услаждающей.

Сладко улыбнувшись своим мыслям, Феспей побросал в холщовую сумку свитки с ролями и уже было собрался уходить, как со спины донёсся звонкий голос с необычным выговором в нос:

– Эйнем!

Тебак, в прямой красной юбке до пят и со своим знаменитым ожерельем, едва прикрывающим высокую эбеновую грудь, смотрела на поэта жутковатым немигающим взглядом. Так, наверное, мог глядеть чудовищный леопард с её родины перед тем, как броситься на беззащитную антилопу.

– А, здравствуй, моя агатовая роза. Рад тебя видеть.

– Ты пойдёшь со мной, – Тебак имела обыкновение спрашивать, утверждая и утверждать, спрашивая. Не то, чтобы Феспей не хотел провести с ней время, но эта её манера неизменно вызывала у него чувство противоречия.

– Послушай, женщина, я сегодня очень устал, к тому же у меня есть важные дела!

Не говоря ни слова, кахамка направилась в сторону сада, плавно колыхая бёдрами так, что дыхание сбилось и во рту пересохло. Феспею не осталось ничего, кроме как поплестись следом, что-то раздражённо ворча под нос.

Они прошли уже половину сада, когда поэт не выдержал:

– Куда мы всё-таки идём?

– Все эйнемские мужчины такие нетерпеливые? – насмешливо спросила Тебак.

– А из всех кахамских женщин нельзя вытянуть ответ на простой вопрос?

Девушка издала короткий смешок.

– Я не кахаме, я мадту, – сообщила она и двинулась дальше. Ещё одна её блажь. Никакой разницы между ней и прочими кахамцами Феспей не видел – такая же чернокожая и странно одетая. Хотя, может в этом и есть смысл: у Пхаката с племянником выговор, скорее, глухой, а у Тебак звонкий, носовой. Наверное, кахамцы, как и эйнемы, делятся на какие-то племена. Поэт прежде никогда не задавался этим вопросом.

Когда меж деревьев сада показалась высокая статуя Абиту-Бала, мидонийского божества огня и войны, Феспей с оторопью уставился на свою спутницу, невозмутимо направившуюся прямо к жуткому идолу.

Тебак отличалась совершенно безумным подходом к выбору мест для любовных игр, удивляя даже Феспея, считавшего себя искушённым в науке Аэлин. Царская усыпальница, вошедшему в которую закон предписывал мучительно умирать никак не меньше трёх суток, зубец крепостной стены откуда открывался чудесный вид на пропасть глубиной локтей эдак в тридцать, грязная комната в портовой таверне, тонкой ширмой отделённая от зала с пьяными громилами, радостно комментирующими действо, а однажды даже чучело диковинного восточного осла с красной головой, голубым туловищем и спиральным чёрным рогом во лбу. Сегодня Тебак себе не изменила: пъедестал статуи представлял собой огромную печь, где на множестве политых маслом вязанок дров сжигали жертвы – при особо кровожадных царях даже человеческие. В такие дни из отверстий в постаменте вырывалось пламя и казалось, будто огненный бог парит на пылающем облаке.

– Ты с ума сошла, – выдохнул Феспей, с почти суеверным восхищением в голосе. Не отвечая, Тебак потянула с лязгом отворившуюся закопчёную дверь и кивком велела заходить.

Внутри всё оказалось не так уж и плохо: обычная пустая комната с тёмными стенами, если не знать, что здесь творилось. Представив гибнущих в огне зверей и людей, Феспей содрогнулся, но долго размышлять ему не удалось. Поэта самым грубым образом притиснули к стене, губы Тебак до боли впились в его губы и тут же он почувствовал, как рука кахамки нахально скользнула под подол его хитона... В любовных утехах с Тебак понять, кто кем овладевает, было не так-то просто. Длинные кинжально-острые ногти опасно сомкнулись вокруг самого драгоценного места, отдавая бедного поэта во власть насильницы, чем она пользовалась в полной мере. Укусы, поцелуи, щекочущие прикосновения языка, каждое из которых заставляло содрогаться, то болезненно, со сладостно. От особо сильного укуса в шею Феспей со стоном дёрнулся и застонал ещё жалобней, почувствовав, как ногти Тебак до крови вошли в нежную кожу паха. Разъярившись, он сам укусил девушку за неестественно длинную мочку уха и тут же сжался, гадая, какое страшное наказание за этим последует, но кахамка только рассмеялась и широко, по-собачьи, лизнула любовнику лицо. Резким движением задрав поэту хитон, Тебак нырнула вниз. Феспей почувствовал прикосновение огненно-горячих губ, и время для него остановилось.

Полчаса, час, а может быть год спустя, Феспей, с блаженной улыбкой на лице и досуха опустошёнными чреслами, сидел на полу жертвенной печи, тяжело привалившись к стене и чувствуя себя точно девица, обесчещенная здоровенным гоплитом. Тебак, как всегда, ушла без слов, едва закончив дело, и теперь её любовник метался между злостью и наслаждением, то намереваясь порвать с этой сумасшедшей навсегда, то осознавая, что едва сможет выдержать без неё неделю. Безумная связь, зародившаяся на следующий день после чудесного спасения из ловушки Сарруна. Всё начиналось как игра, очередное любовное приключение, особенно пикантное из-за необычного облика любовницы, а закончилось... Гарпии знают, чем всё это закончится!

Он мог бы сидеть так ещё долго, каждой частичкой тела вспоминая недавнее любовное безумие, если бы из стенного отверстия прямо над его головой не зазвучали знакоые голоса. Феспей осторожно выглянул в окно и увидел лицо царского любовника Шалумиша. Юноша был необычайно бледен и казался безумно напуганным. Второго собеседника видно не было, а выглядывать больше Феспей боялся.

– Нас здесь точно не услышат, – взволнованно оглянулся Шалумиш.