— Что, не нравится? — услышал он в трубке голос Пустынцева.
— Это возмутительно! — запальчиво крикнул Головенко.
— А на меня зачем же кричать?! Я здесь не при чем. Говорю тебе, что знаю, — равнодушно отозвался Пустынцев.
— Извини, товарищ Пустынцев, но дело в том, что у нас ничего нет. Главное, мне в крае обещали и подвели.
— Ничем не могу помочь. Действуй сам, а на край не обижайся. Если не дали, значит, действительно нет. Они указали тебе, где можно взять, вот ты и не медли, поезжай. Подпусти дипломатию. С плеча не руби — знаю я твой характер, наломаешь дров.
…В раздумье сидел Головенко, устремив глаза в потолок, придумывая «дипломатию» для переговоров с начальником мастерских, которого он уже заранее ненавидел.
Размышления его прервал стук в дверь.
Вошел человек в черном полушубке. Он снял беличий треух, обнажив лысую голову с каемкой темно-каштановых волос. Вытащив руку из серой перчатки домашней вязки, украшенной на тыльной стороне красными крестиками, он протянул ее Головенко. Это был Селезнев, директор Супутинской МТС.
Селезнев сел на стул около печки и расстегнул пуговицы черного дубленого полушубка с серым барашковым воротником. Ему можно было дать лет сорок пять. Чисто выбритое лицо его с маленькими усиками, с широкими темными дугами бровей, сросшихся на переносице, было приятно; серые глаза смотрели спокойно и уверенно.
Селезнев рассказал о том, что дорогой пришлось два раза накачивать баллоны.
«Наверно, автокамеры попросит для машины», — подумал Головенко.
Обстоятельно рассказав о баллонах, Селезнев сообщил, что, кроме того, «барахлит» мотор машины и что он не может понять — то ли шофер малоопытен, то ли нужно сменить мотор, но что, пожалуй, нужно сменить мотор, так как шофер, хотя и молодой, но парень «вострый».
«Неужели мотор попросит?» — сбитый с толку, подумал Головенко.
Селезнев вынул из кармана прозрачный портсигар и такую же прозрачную зажигалку. Из верхнего карманчика пиджака он достал аккуратно сложенную газету, нарезанную для цыгарок, и предложил Головенко закурить.
— К весне, надо быть, добьем фрицев, как думаешь? — переходя на «ты», спросил он Головенко.
— Похоже, что так.
Селезнев задумался.
— Фронтовики работают на славу, а вот как мы с тобой управимся с подготовкой к севу? С ремонтом у тебя как?
— Да ничего, пока не жалуюсь. В конце января думаю закончить.
Селезнев всем туловищем подался к Головенко и прищурился.
— Вот как у тебя… Ты, товарищ Головенко, пожалуй, весь край удивишь, — с нескрываемой завистью проговорил Селезнев. Затем, со вздохом откинувшись на спинку стула, стал рассказывать о своей МТС, о том, что ему вряд ли удастся закончить ремонт к апрелю.
— Главное, страдаю из-за нехватки специалистов, — говорил он. — Подводят меня трактористы. Пашут хорошо, а вот как до ремонта дошло — дело дрянь. Зашиваются. Как на грех, механик мой заболел, лежит в больнице второй месяц. Соберут мои девчата трактор, а завести не могут. Что тому за причина, — не знаем. Механика нет, некому руководить. Сам я в этом деле неграмотный. Работает за механика сейчас одна девушка, но…
Селезнев махнул рукой и принялся крутить новую папиросу.
— Золотая девушка, а не выходит что-то у нее. Позову к себе в кабинет — «Что, — спрашиваю, — делать будем, Марина?» Она в слезы. И жалко ее… и работа ни с места. О-хо-хо-хо, — по-стариковски завздыхал Селезнев. — Марине бы моей у кого-нибудь подучиться, поглядеть, как надо пригонять детали одна к другой, как зазоры выверять и всякое такое, и пошло бы. Она у меня дивчина вострая.
Головенко великодушно сказал:
— Ну, что же, присылай свою Марину — пусть она у нас поработает на пару с Федором, с нашими девчатами, — подучится.
Селезнев ничего не ответил.
Скрипнула дверь, в квартиру ворвался клуб пара, вошла Оля в пушистой белой шубке, с капюшоном, розовая, быстроглазая.
— Здравствуйте! — проговорила девочка.
— Ах ты, пташка моя милая, поди-ка сюда, умница. — Селезнев поманил ее рукой.