— Товарищ Саватеев, без собрания нельзя ли…
— А ты товарищей не бойся, — сказал Саватеев.
На собрании Сашка чистосердечно признался в нарушении дисциплины. Выступления товарищей были резкие. Досталось и Федору. Кто-то предложил выделить в помощь Сидорычу еще одного человека, чтобы не отстал с ремонтом. Сашка наотрез отказался. После собрания он ушел в цех.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Бобров занимался изучением образцов нового урожая у себя на квартире. Комната превратилась в лабораторию. Письменный стол был завален бумагами всевозможных цветов и размеров вплоть до помятых клочков с торопливыми записями. На другом столе стояли баночки, лежали пробирки, просто стеклянные трубки с резинками и зажимами, фарфоровая ступка, точные весы, песочные часы и бесконечное количество мешочков с зерном, с землей. Мешочками были заняты не только стол, но и все табуретки. На кровати лежали пучки растений. Гаврила Федорович стоял посреди комнаты и с довольным видом возбужденно рассказывал что-то Марье Решиной. Он был в рыжем из шерсти свитере с засученными рукавами, на ногах у него были одеты шубяные короткие бахилы, вроде бот. Марья держала в руках какое-то письмо.
— Отказываться вы не имеете права. Академик подтверждает правильность наших выводов, но эти выводы принадлежат вам, Марья Васильевна.
У Марьи меж бровей появилась резкая морщинка досады, лицо пылало. Она отрицательно покачивала головой.
— Посмотрите на нее, вы видите? Отказывается!
Бобров остановился перед только что вошедшим Головенко и возмущенно взмахнул руками.
— А я вот так и за-пи-шу… — Он присел было к столу, надел очки и придвинул к себе толстую в твердом переплете тетрадь. Потом сбросил очки на тетрадь, очистил одну табуретку от мешочков и с виноватой улыбкой предложил Головенко сесть.
— Дело, видите ли, вот в чем, — заговорил он, потирая ладонью лоб, когда Головенко осторожно присел к столу. — Марья Васильевна высказала ценную мысль… Речь идет о выращивании куста с более высоким прикреплением бобов. Она высказала мысль о создании таких питательных условий, которые бы дали максимальную возможность для роста стебля молодого растения и тогда… Мне это показалось интересным. Я написал Трофиму Денисовичу и вот ответ. Он подтверждает правильность этой мысли, — закончил Бобров несколько торжественным тоном, театрально простирая руку в сторону Марьи.
Головенко удивило сообщение Боброва о письме академика Лысенко и, главное, то, что агроном назвал его, как хорошо знакомого, по имени и отчеству. Очевидно, Бобров постоянно переписывался с ним. Головенко взял из рук Марьи письмо, которое начиналось так:
Он внимательно прочел его до подписи:
Бобров озабоченно говорил:
— Надо будет просмотреть наши записи, Марья Васильевна, я — свои, вы — свои; потом потолкуем, как лучше нам воспользоваться этим методом… Эх жаль лаборанта у нас нет. Анализы задерживаются.
— Гаврила Федорович, я хочу предложить вам Клавдию Петровну в помощники, — сказал Головенко.
Бобров спустил очки на кончик носа и поверх ободков с недоумением взглянул на директора.
— Извините, каким помощником?
— Помощником — в качестве лаборантки. Я понимаю — это не совсем то, что вам, может быть, нужно. Но все-таки… Она фармацевт, лабораторную кухню знает, постепенно научится производить необходимые анализы.
Бобров взглянул на улыбающуюся Марью и вдруг, ударив по столу ладонью, захохотал.
— Слышите, Марья Васильевна. Вот вам… вот нам и выход из положения. — Потом резко повернулся к Головенко:
— Знаете, как это хорошо будет, Степан Петрович!
Решено было, что Бобров поговорит с Клавой сам.
Часа через два он вместе с Клавой явился в кабинет к Головенко.
— Столковались, Степан Петрович. Клавдия Петровна согласна, — объявил Бобров.
— Ну, вот и отлично, — обрадовался Головенко. — Когда же приступаешь к работе?..
— Завтра, завтра же, — вместо Клавы ответил Бобров.
Головенко улыбнулся.
— Но, Гаврила Федорович, помещения-то нету.
— Есть помещение — мой кабинет. Мне все равно там делать нечего. Меня беспокоит другое, Степан Петрович. Как с зарплатой? У нас ведь такой должности пока что нет.