Марья подняла голову и встретила сочувственный взгляд. Помолчала.
— Без вести… пропал, — проговорила она и не узнала своего голоса.
Женщина вздохнула.
— Это еще, милая, не горе; может, вернется. У меня вот — убит, и ордена получила, а все еще не верится, что не придет… Детишки остались?
— Сын недавно родился.
— А-а… Ну, ты не убивайся очень-то. Может, еще и придет. Поживете еще…
Марья вскинула на женщину сухие свои глаза. Простые слова и добрый взгляд чужой женщины вдруг нежной теплотой наполнили ее сердце. Из глаз Марьи полились слезы. Женщина отвернулась от нее и сама вытерла глаза. Потом сказала:
— Ничего, милая, бывает, что извещение извещением, а мужья живы и здоровы. Не горюй…
И вдруг добавила ожесточенно:
— Отольются проклятому Гитлеру наши слезы! Ишь, морду-то ему назад повернули!
Неуверенно и робко принялась Марья рассказывать Клаве обо всем этом. Потом она разгорячилась, лицо ее преобразилось, щеки горели.
Говоря о победоносном наступлении Красной Армии, о скорой победе над гитлеровской Германией, Марья вспомнила, как однажды, года два тому назад, когда Станишин обстоятельно и без всяких прикрас рассказал краснокутцам о тяжелом положении на фронтах, сторож конторы Никита подошел после доклада к карте, смерил четвертями расстояние по ней от Сталинграда до Берлина и, покрутив лысой головой, озабоченно сказал:
— Ишь, куда гад забрался! Эва, какое место его обратно гнать придется… Легко сказать!
Весь советский народ работал с глубокой верой в победу, зная, что она придет. Этими же мыслями жила и Марья, отдавая всю себя труду для помощи фронту. Сейчас она говорила о близкой победе вдохновенно; она, казалось, видела этот день и связывала его с возвращением Николая.
Клава слушала подругу, не проронив ни одного ее слова.
— Если бы я была мужчиной, — сказала она наконец, — я бы по уши влюбилась в тебя, Марья! Ничего нет удивительного, что в тебя влюблен Федор.
Марья поморщилась.
— Не то говоришь… А Федор… Что Федор? Я знаю, что я нравлюсь ему…
— А он тебе? — лукаво спросила Клава.
— Он мне тоже, — просто и твердо ответила Марья, — но это еще не любовь. Любовь это другое чувство. Когда мне приходит на ум это слово — сейчас же я вижу Николая… Я не представляю себе, что такое любовь, без него. Он во мне разбудил это чувство и я… Мне кажется, его не может быть без Николая.
Клава задумчиво сидела, подперев голову рукой. Полураскрытые тубы ее шевелились, как будто она повторяла про себя то, что говорила Марья, стараясь все запомнить.
— Как должен быть счастлив твой Николай!
Марья, занятая своими мыслями, не поняла, что замечание Клавы относится к ней. Она с жаром подхватила:
— Я хочу ему счастья. Хочу, чтобы он вернулся с фронта и был горд и счастлив, и как победитель, и как муж, и отец… Работой на поле я чем могу помогаю Николаю громить фашистов, но, кроме этого, я должна сохранить и нашу семью. Мой муж на фронте должен знать, что его ждут дома. Ждут всегда. Ждет жена, сын…
Клава глядела на подругу, как зачарованная. Слова Марьи глубоко проникли ей в душу, как-то приподняли ее, помогли разобраться в самой себе, в своих чувствах.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Оля мыла чашки. Худенькая и какая-то будто прозрачная, девочка поправлялась плохо. Головенко все свободные часы отдавал Оле. Читал книжки, рисовал кукол с косичками, похожими скорее на кошачьи хвосты. Девочка серьезно рассматривала рисунки и часто вводила Степана в смущение. То говорила, что кукла не умыта, то не причесана и, наконец, однажды заключила, что все куклы у дяди Степы получаются неряхами.
Забавляя Олю, Головенко все же понимал, что она скучает без сверстниц. «Надо бы Олю в школу отдать», — сказал как-то Степан Клаве. Но Клава считала, что Оле нужно сначала поправиться. Головенко не возражал жене, но в душе не разделял ее мнения. Он был уверен, что среди сверстников в школе девочка скорее забудет пережитое…
— Хозяйничаешь? — сказал Головенко входя. — Ах, ты, хозяюшка моя, славная!
Головенко стянул гимнастерку и, оставшись в сорочке, засучил рукава: