— Если так… что ж, поверю.
— Ну, вот и хорошо. С утра снимай людей с косовицы и перебрасывай на ток. Мое дело — косить и молотить, — твое — чистить зерно и прямо с тока вывозить на элеватор, государству. Так-то лучше будет. Договорились?
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
Усачев чувствовал себя косвенным виновником поломки трактора в первый день уборки урожая комбайном. Об этом случае каким-то образом узнал и Станишин. Он вызвал Усачева к телефону. Разговор происходил в кабинете директора МТС, в присутствии Головенко. Красный и вспотевший Усачев повесил трубку и признался:
— Влетело…
— За что? — удивился Головенко.
Усачев сел у стола в кресло и вытер лицо платком.
— Да вот за тот случай. Погорячился я тогда с Подсекиным…
Головенко задумался.
— Видишь ли, — сказал он. — Твоя горячность мне понятна, но я не одобрял и не одобряю ее. Спокойней надо было…
Усачев вскочил со стула.
— Вот видишь, ты сам считал, что я виноват, а ничего мне до сих пор не сказал. Нехорошо так.
— Не кипятись, Усачев. Я был уверен, что ты сам поймешь это.
Усачев остановился и с интересом посмотрел на Головенко. Прядь черных волос упала у него на высокий чистый лоб. Ему было под сорок, но в эту минуту в нем проглянул молодой, ладный парень.
— А ты, Степа, из молодых, да ранний! — проговорил он. — Скажу тебе честно: когда ты остановил тракторы, многие, в том числе и я, решили, что ты сломаешь себе голову. Вот и погорячился, хотя Станишин строго-настрого приказал не мешать тебе.
Головенко расстегнул воротничок гимнастерки и переменил разговор:
— Хочу посоветоваться с тобой об одном деле. Насчет агронома Гаврилы Федоровича. Дело в том, что заврайзо очень невысокого о нем мнения. Кстати, что он за человек?
Усачев сел и взъерошил на голове волосы.
— Как тебе сказать. Пустынцев — честный, исполнительный работник, — неопределенно ответил он, видимо, воздерживаясь от иной характеристики. — А тебе зачем это?
— У меня создалось о нем свое мнение, но может быть я ошибаюсь. По одной встрече трудно судить о человеке. По-моему, он без образования и без перспективы, живет сегодняшним днем.
— Ты не ошибся. Видишь, какое дело: у нас еще есть пока — правда, их с каждым годом все меньше и меньше — такая категория работников, которые в анкете в графе специальность пишут очень неопределенно: «Хозяйственник».
Головенко улыбнулся, Усачев пожал плечами.
— Странная специальность. Пустынцев был заведующим коммунальным отделом, был председателем райпотребсоюза, директором МТС, ну а теперь — года четыре заврайзо. Завтра он может снова стать заведующим коммунальным отделом и так дальше, начинай сначала.
— Было б, пожалуй, неплохо, если бы он уступил должность заврайзо агроному, — без улыбки сказал Головенко.
— А что?
— Да вот насчет Боброва — считает его работу по выведению новых сортов сои ребячеством. Ты понимаешь? Вот попробуй теперь найти поддержку в райзо, получить помощь в организации условий для работы Боброва. А Бобров живет этим. Он пишет диссертацию, понял? — Головенко навалился грудью на стол, глаза его заблестели: — Диссертацию! Ведь как здорово! Свой ученый. Это что такое, ты только подумай!
Головенко встал, лицо его внезапно помрачнело.
— Дичится он меня. Я его послал в Комиссаровку — он вроде обрадовался.
— Он не очень верит тебе, — задумчиво сказал Усачев. — Я разговаривал с ним.
Головенко тряхнул головой. — Это я чувствую… Но он должен меня понять. Поймет, как думаешь?